Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 26)

— И видеть не хотел? Так?

— Не тяни за душу, — сердился Кешка. И кажется, не на нее, на бесшабашную Степку, а на себя за неумение понять, что происходит. И почему эта девчонка крутит и вертит им, как игрушкой. Кто дал ей право?!

— А я поесть принесла тебе, — сказала она мягко, с какой-то уж очень взрослой нежностью. Вскочила, взяла узелок, из которого торчала бутылка молока и перья зеленого лука. — Кушай на здоровье, дезертирик мой. Буду подкармливать тебя. А то родни здесь твоей нету, совсем отощать можешь.

— Нет, что все это значит?! — уже не на шутку злился Кешка.

— Эх ты, пенек осиновый... А тоже мне — следопыт, везделаз... То и значит, что послал меня Василий Андреич! Бестолочь!..

Это уж совсем непонятно.

— Какой еще Василий Андреич, что ты мне морочишь голову?!

— А тот самый, Василь Андреич, дядя Вася, которого ждет не дождется неугадливый ветрогон Кешка. А еще этого Кешку зовут пешка, сладкоежка, сыроежка, — Степка гримасничала и озоровала, а Кешка страшно возмущался. — А неугадливый потому, что бестолковый. Он не знает, что Василь Андреич — мой крестный. Про то мне дед Кайла сказывал самолично.

Теперь уже смеялся Кешка, вцепившись обеими руками в траву, словно для того, чтобы не сорваться с земной поверхности и не улететь куда-нибудь под облака.

— Ну и Степка, ну и артист... Надо же, какие штучки откалывает...

— Ничего не откалываю. Давай ешь, — уже не смеялась, а приказывала Степка, развязывая свой узелок. — Говорить потом станем, есть об чем поговорить.

Кешка с растерянным удивлением глядел то на содержимое узелка, манившего его своим видом и запахом, то на Степку, на ее маленькие, смуглые руки, проворно раскладывавшие куски мяса, рыбы, малосольные огурцы, пахнущие чесноком и укропом. У него заныло под ложечкой, а рот наполнился кисловатой слюной.

— Здорово! — вскрикнул он. — Да как же это, Степка?!

— А вот так. Кушай и поправляйся.

— Как ведь это хорошо-то. Очень даже замечательно...

Он принялся за еду, а она сидела и молча глядела на него, как глядят женщины на своих близких и любимых, когда приносят в луга или в поле долгожданный обед или ужин. Сидят, ощущая запах знакомого пота и почти физически чувствуя усталость хорошо поработавшего человека. Поправив на голове платок, Степка сказала:

— Дядя — так теперь будешь звать Василь Андреича. Понял? Велел сказать тебе, что приезжать сюда пока не будет. Дело не позволяет ему. И помощников своих посылать не станет. Сказал, что заместо начальника меня к тебе приставляет. Так что мне будешь все докладать. Больно-то не задирай нос и не крутись. Мне и деду. Сегодня дед послал меня, а сам куда-то за перевал подался. Дядя Василий... Тьфу ты! Опять... Вчера он заезжал к нам ненадолго. Про тебя разговор был.

— Не обманываешь? — все еще сомневаясь, спросил Кешка.

— Зачем обманывать? Я никогда не обманываю. И привычки такой не имею, — Степка даже чуть посмурнела. — Обманывать нехорошо. Человек не должен обманывать... — Задумалась, вспоминая что-то, потом сказала: — На четвертой ферме тоже один убег. И чего с ума сходят, а еще мужики... Ему надо было в военкомат, а он — в тайгу. А у хозяйки его, у жены, которая в лавке торговала, — у ней растрата. Вот как работают! Дедка сказывал, что милиция забрала ее. В избе все описали и запечатали...

Кешка не перебивал — он старательно нажимал на еду, да и не все ли равно, кто и откуда еще убежал. Напившись густого, с мягкой полынной горчинкой молока, он облизнулся, как теленок, и сказал:

— Вот и подзаправился. Спасибочка. Давно так не приходилось.

— А что не доел — возьми, — распорядилась Степка. — Эта еда завтра тебе сгодится.

— Так-так... — сказал Кешка. Скучающе поглядел по сторонам. — А что же мне теперь делать? Ждал, что придет Дядя, даст новое задание...

— Дядя сказал: что делать — ты знаешь и выполняй все в точности. А вот что такое ты знаешь и что должен выполнять — этого не сказал он. И дедушка про то не знает.

Растирая в пальцах листок душистой мяты, Кешка жался и сомневался. Ему и верилось и не верилось. Никогда бы он не подумал, что такое ответственное дело могут поручить Степке. И кто? Сам Дубровин! Парню или на худой конец мальчишке, такому, как Ларька, — этому можно поручить и такое, — но Степке... А она сидела подле него и ждала.

— Говоришь, что я должен тебе докладывать? А может, написать? Записку или рапорт какой?

— Писать он не приказывал. А вот докладывать — это уж в точности. И все до капельки.

— А ты запомнишь?

— Чего не запомнить? Я что хошь запомню. Вот, например, глаза твои — я и во сне помню. И уши твои во сне вижу.

— Балаболка!

— А ты? Теленок, и правда что теленок, только мычать не умеешь...

Кешка начал рассказ. Он говорил о своих встречах в тайге, о приключениях, какие с ним были, а она слушала. Слушала с таким вниманием, что ни разу не улыбнулась. Иногда по ее настороженному лицу мимолетной тенью скользил испуг, и тогда она почему-то начинала часто-часто дышать, будто ей не хватало воздуха, а руки не находили себе места.

— Однако, не высовывайся больно-то. Поглядывай, — с печальной предосторожностью сказала она.

— У меня голова на плечах.

— У них тоже голова, а не горшок с дыркой...

Кешка рассказал все, что можно было рассказать, что он считал возможным — это ведь не Дубровин! И тем не менее он несколько раз повторил, чтобы Степка передала Дяде все в точности. Договорились о дне новой встречи. И теперь уже совсем успокоенный, он ждал, когда уйдет Степка. Но та и не собиралась уходить. Опять она была веселая. Опять насмешничала. Потом забралась на большой камень и принялась по-шамански выделывать руками. Подпрыгивала, кружилась, трясла головой. Все у нее двигалось, все играло, а рожи — каких только она не строила! Кешка приходил в изумление и думал: «Надо же! Китайским фокусникам еще учиться да учиться у нее. В носу у них еще не кругло так-то выделывать...»

— В броднях-то, однако, неловко выкаблучивать? — заметил Кешка. — Туфельки требуются для такого раза.

— Беда какая! В броднях ноге мягче. Легко в них!.. Сними меня отсюда. Ну, испугался, что ли? Или силенки не хватает?

— Силенки, говоришь?

— А то как же!..

Кешка подхватил Степку и вместе с ней закружился. Весь мир помчался куда-то с бешеной силой: перед глазами кувыркались сосны и камни, перевертывались хребты, пестрыми полотнищами трепетали под солнцем луговины. У Кешки захватило дыхание, а Степка, радостно повизгивая, летала вокруг него, как ласточка, на вытянутых руках. Кешка замедлил кружение и остановился, едва удерживаясь на ногах. Поставил девчонку на землю, шлепнул ее пониже спины ладонью и, счастливо захохотав, упал в траву.

— Дина Дзадзу!..

— Больно-то не охальничай! Нельзя по этому месту! — строго крикнула Степка, загораживаясь рукой. — Мама сказывала, парни любить не станут.

— Ну и пусть... Пусть парни не любят! — смеялся он беззаботно и радостно. — Не тужи о парнях, не думай. Рано об них думать, все будет хорошо. Все как надо!..

Липат и Батя

Под тенью черемухи возле ключа сидели двое: один постарше, обросший волосами, в наброшенной на плечи дырявой, местами подпаленной шинели, другой моложе, с недельной небритостью на узкоскулом лице, в засаленной, как у скотника, телогрейке, в пилотке, едва державшейся на виске.

— Такие дела-делишки, Батя, — сказал тот, что помоложе. — А когда к завершению придут эти дела-делишки, однако, и сам Дядя в толк не возьмет. Ничего не сказал. Там, слышь, узнаешь. И вот я, стал-быть, перед тобой как лист перед травой. А зовут меня...

— Знаю — Липат.

— Как узнал?

— На то я и Батя. Детей своих сам крестил.

— Порядок. Имя-то у тебя партизанское — Батя. Ладно придумано... Интересуюсь, какие права-обязанности предстоит мне выполнять по штатному расписанию?

— Ты часом в финчасти не служил?

— А что?

— Да язык у тебя сильно замысловато выписывает, ни дать ни взять как рондо у импортной самописки.

— Не угадал, а говоришь, сам крестил своих ребятишек. Ротный каптенармус призыва тридцать седьмого года!

— А ведь и правда — вылитый каптер! — довольно хохотнул Батя, поглаживая всей крупной ладонью бороду.

— В данное время — ранбольной, освобожденный по этой уважительной причине на четыре месяца для домашней поправки.

— Ну, за четыре месяца, бог даст, управимся, — сказал Батя. — Должны управиться. Что же касаемо «штатного расписания» — тут мы с тобой одного ранга. Дождемся первого зазимка, сделаем свое дело. Доложим чин-чином и отправимся к новому месту службы. Устраивает?

— Особых возражений не имеется...

Батя — это и есть Ветлугин. Без малого две недели, как поселился он в глухом, удаленном от жилья урочище. Оброс бородой. Тайгу он знал хорошо: родился и вырос в ней и военную службу начинал в таежном гарнизоне. И потому считал, что лучшего места для «оседания», а тем более для зимовки искать нечего. Здесь когда-то трудились старатели, исковыряли гору шурфами. Понаделали выработок и ходов сообщения, как кроты. Золотишко, видимо, поиссякло, работа встала, старатели бросили свое хозяйство и ушли. И уже многие годы здесь бушевали дикие заросли пихты, осины, березника. В пору линьки приживалось робкое обессиленное зверье и нелетная беззащитная птица.

Обследовав старую шахту с горизонтальными выходами на поверхность, Батя нашел, что здесь даже в сильные морозы можно укрыться и неплохо прожить, особенно если сделать кое-какие запасы провизии.