Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 25)

— Восемнадцать лет, а похвалиться нечем, — позевывая, сказал Рыжий и, раскинув руки, вытянулся на траве. — Да, пожалуй, и к лучшему.

— Почему к лучшему? Нигде не был, ничего не видел. Темный как крот.

— Я вот понагляделся больше, чем надо одному человеку, и зря, жалею теперь.

— Наоборот, думаю: чем больше видел человек — тем память богаче у него.

— Память не карман, не сундук — ни к чему ей богатство. Да и помнить, пожалуй, все-то не следует. А кое-что и вовсе вон из памяти. — Рыжий достал из кармана папироску, неторопливо, как-то даже по-барски размял ее в пальцах и закурил. Кешка покачал головой: «Как в ресторане!» Приятно и глубоко затянувшись, Рыжий поднял руку, осыпанную золотом веснушек, над головой. — Вот хотя бы с этим делом. К чему его помнить?

— Не понимаю.

— Говорю, что ты еще недоумок! Тебе не кажется, что Главтабак открыл свой ларек в тайге и торгует папиросочками со скидкой, и только для нашего брата, а?

— Не кажется, — ловя ноздрями тонкий душок дорогого табака, ответил Кешка. — Ты же сам сказывал: кого родственники поддерживают, кого знакомые.

— А у меня ни родных, ни знакомых!

— Значит, тебе лисица гостинец принесла, — засмеялся Кешка.

— Нет уж, скорее — волк. Серый разбойник... Астанай — Хозяина так кличут — выделил пачку, вот и наслаждаюсь, по одной папироске в день. И перед тобой похвастался, не утерпел.

— Значит, у него ларек табачный.

— У него все есть, — задумчиво продолжал Рыжий. — Братцы-разбойнички на той неделе подводу сельповскую раскурочили и куш прихватили хороший. Может, и эти папиросы оттуда, а может, и нет. Два дня пировали. А заодно и поминки справили за упокой души лейтенанта.

От Кешкиного сердца мощно отхлынуло живое тепло, словно ледяной вихрь закружился над головой. Он поперхнулся в глубоком вздохе и закашлялся, затем перевернулся на живот и уронил в траву голову. Пир... Поминки... Лейтенант... Страшные слова жужжали в ушах, жалили, и Кешка почти ощущал их жгучую боль.

— Я говорил: сломает лейтенант голову — так и вышло, — продолжал Рыжий, не то сожалея, не то осуждая. — Молодой, дотошный... Погнался за ними и, поди, думал: сейчас я заграчу их, голубчиков. Может, и правильно, что погнался, но что-то, видать, упустил. У лейтенантов тоже бывают осечки и промахи.

Кешка слушал, не поднимая головы и улавливая каждое слово. Знал, что это ему пригодится.

— А упустил он вот что, — рассуждал Рыжий. — Кулак и Сагай успели хлебнуть горького и озверели. Они и так дикари, а тут еще хмельное куражит башку. Кулак думает мало. Хапнули и обрадовались: ба, да тут вино, табак, закуска. Поллитру одним духом проглотили. Потом еще. А тут — лейтенант с напарником уже на хвост наступают. Кулак оставил Сагая для прикрытия, а сам скорее лошадей погнал. Недолго Сагай продержался — убили его. За Кулаком кинулись. А он закрепился на хребте и поливает из автомата. Сперва лошадь под одним подсек, а потом и лейтенанта подбил. Коновод заметил, что обстановка не в их пользу, подхватил лейтенанта и — назад. А Кулак с горы подался с вьюками.

— А Сагай?

— Сагай так и остался на месте. Его наповал. На другой день милиция приехала, увезли. Облаву устроили, собак пускали, стреляли, а что толку? Появился Кулак, доложил Хозяину и — все в разные стороны... Теперь празднуют. А я думаю, что радость эта горькая: за лейтенанта — все еще впереди. Прощать такое — никто не простит.

Да, этого не простят. Такое не прощается... Кешка прикинулся спящим, даже слегка похрапывал и, как во сне, шевелил губами. Но ему было уже не до сна. Вскоре по-настоящему захрапел Рыжий. Кешка повернулся на бок. Глядел на Рыжего внимательно и враждебно, будто хотел проникнуть в его душевные тайники. А на сердце у самого было злобливо и неспокойно, оттого и в голову не шло ничего путного.

Видение или она?..

Утром, продрав глаза, Рыжий спросил Кешку:

— Как спалось-отдыхалось?

— Отдыхают от работы, а мы бездельничаем. Отдыхать — слово не для нас. Отвалялся. Откоротал.

— Не изобретай, не придумывай, — посмеивался Рыжий, раздирая свалявшиеся волосы. — Я по-другому соображаю: чем меньше думается о житухе, тем она проще бывает. Нельзя много думать о ней. И на душе будет веселее. Так или нет?

— А я об ней не думаю, об житухе-то. Чего думать, ежели разошлись мы с ней в разные стороны: она в гору, я — под гору.

— Это, пожалуй, так... А я все-таки думаю, — признался Рыжий. — Другой раз проснусь ночью и места не нахожу себе. Тошно...

Умывшись в протоке, они сидели на солнышке и грелись. Кешка молча строгал ножом черемуховую палку, а Рыжий, стащив с себя пропотелую гимнастерку, искал в ее швах и складках насекомых.

— Хоть бы зелья какого раздобыть, присыпки какой-нибудь — заедят, паразиты, — хмурился и ворчал он. — И все от печали да от переживаний. Крупные, как бобы, и жирные, черт бы их не видал... Эта тварь знаешь какая на людскую беду падкая. Не упустит.

Кешка поднялся и взял ружье.

— Далеко собрался? — поглядел на него Рыжий.

— К Баптисту, что ли, сходить. Может, рыбы наловил. Тоже чего-то тошно.

— Дело твое. Удерживать не стану, — вздохнул Рыжий. — Я к этому Искариоту ни в жизнь не пойду. Увижу его, и рука сама за карабин хватается. Барсук столько сказывал, что глядеть на него противно. Он с первого дня войны в бегах, да и до войны болтался, как... Поначалу у какого-то своего «брата» в подполье жил. А теперь грехи замаливает да рыбку ловит, как пророк Моисей. Сволочь!..

Кешка спустился к речке, но к Баптисту не пошел. Сегодня у него такой день, которого он ждал с волнением, — день встречи с Дубровиным. Первым делом ему надо запутать свои следы, оторваться от наблюдателей, а потом уже перевалить через хребет, выйти в пойму Кайлы и подняться еще на один хребет. Там, в распадке, и должна состояться их встреча.

Все эти дни он спрашивал себя: что он скажет Дубровину. И только сегодня, пожалуй, смог ответить на свой вопрос. Да, у него есть что сказать Дубровину. Он знает, кто убил Костю Морозова. Много это или мало? Кулака — убийцу он пока не видел, но воображение его уже рисовало портрет преступника. И конечно, он надеялся, что Дубровин на этот раз примет твердое решение. Все яснее ясного, думал он, и действовать надо решительно и без промедления, пока этот озверевший Кулак не пристукнул еще кого-нибудь.

Потом он думал о Рыжем. Что привело его в тайгу? Страх перед смертью на поле боя? Трусость? А может, преступление и страх перед неминуемой карой? Но что бы ни было, Кешке казалось, что Рыжий — это не Баптист. И было бы неразумным отмахиваться от него, как от Баптиста.

К обусловленному месту Кешка пришел за полдень. Усталый, потный, возбужденный нелегкими раздумьями. Оглядев каменистый распадок, он выбрал почище полянку между лиственниц и прилег. Лицо приятно обдувал низовой ветер. Клонило ко сну и думать уже ни о чем не хотелось. Он просто был уверен, что вот-вот из-за камня или из-за деревьев, из чащи мелколесья появится Дубровин и подойдет к нему. Но появился не Дубровин, а Степка! Кешка аж оцепенел: уж не видение ли перед глазами? Нет, она... настоящая, живая Степка. В броднях, в розовом, под цвет кипрея, платье, в зеленом жилете, ладно облегавшем невысокую грудь. Голова повязана платком, за плечом все та же стародавняя берданка. Степка... идет прямо на него, круглоплечая, уверенная, лукаво смеющаяся. Никакой ошибки быть не может — она. Кешка уже видит Степкины глаза. Вот она делает еще шаг, другой, кладет на камень узелок и падает... падает прямо на Кешку. Задыхаясь от бесенячьего смеха, она треплет его за уши, дерет волосы и что-то мурлычет, тихо повизгивая. Но Кешка, опьяненный томительным ожиданием того важного дела, ради которого он здесь, молчит. Он и не пытается уклониться от жестокой и вместе с тем почему-то приятной Степкиной потасовки.

— Да ты что лежишь как байбак?! Вот я тебя! Вот я!.. — Она так надрала ему уши, что они стали походить на оляпистые пельмени, какие стряпают неумехи хозяйки. И волосы торчали, как растрепанный камышовый веник. — Вставай, хватит валяться, байбачина. Узнать не можешь? Думаешь, пригрезилась? Нет! Это — я. Узнаешь?

Кешка и на самом деле походил на пьяного, которого только что разбудили. Наконец он поднял голову, протер глаза.

— Чего не узнать-то? Только не могу взять в голову, откуда ты свалилась.

— В этом вся соль. Вот и угадай. Попробуй...

Подобрав подол платья и обхватив руками колени, она уселась против Кешки. На возбужденном лице ее выступали и радость, и шалая хитрость от сознания своего преимущества перед ним.

— Ты-то чего здесь валяешься, а? Дожидаешься? Кому свидание назначил? А ну признавайся! — не умолкая ни на минуту, тараторила Степка. А Кешка, тяжело хмурясь, еще больше недоумевал. Неужели он заблудился или что-нибудь перепутал? Раз появилась Степка, значит, он где-то близко от заимки. А раз так — Дубровин ждет его совсем в другом месте. Как же?..

— Ты что, шишкой кедровой подавился? Или воды в рот набрал? Отвечай мне, дезертирская твоя душа.

«Дезертирская»? Значит, она что-то уже пронюхала, проныра. Но почему она может знать? Кто сказал ей? Уж не Рыжий ли тут снова вмешался?!

— Чего пристала? — проворчал Кешка. — Ну чего?

— Значит, ты меня не ждал?

— Не ждал.