Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 24)
— Стой! — прозвучала команда. — А теперь — кру-у-гом!
Кешка повернулся — перед ним с карабином наизготовку стоял Рыжий.
— Сволочь! — со вздохом отчаяния вырвалось у Кешки. — Вооружился. Осмелел, паразит!
— Оказывается, и ты не шибко храбрый. В штанах, поди, сыро...
Одну минуту Рыжий еще колебался, круглил глаза, зло кусал губы. Потом, не вытерпев, рассмеялся.
— Вольно, горбатый черт! Теперь мы квиты...
— Значит, тот загнулся и ты получил наследство? — потряхивая непослушно тяжелыми руками и все еще не веря тому, что он избежал самого страшного, спросил Кешка. — Порядок. Хорошо. — В его слегка скошенном, с прищуром взгляде закипала лютая злость. Рыжий наконец опустил карабин и с тихой печалью ответил:
— Отмучился. Просил, чтобы вывели его из тайги к людям поближе. Жутко, говорит, умирать в тайге. Ни жены, ни родни — никто, слышь, не узнает, где ты...
— Правильно просил. Последние просьбы выполнять надо.
— Да-а... Нет уж, тут, брат, каждому и своя жизнь как мозоль на пятке... Покряхтел, покряхтел да и закруглился. — Помолчал, закинул за плечо карабин и спросил: — А ты все особняком, один, как Миклухо-Маклай?
— Да, один среди лесных папуасов.
— Куда путь держишь?
— Не жрал нынче... К Баптисту в гости собрался. Рыбу он добывает — возле него перекусить можно.
— Нашел... — Рыжий презрительно плюнул. — От него, как от чумы, все шарахаются. Пойдем со мной?..
Кешка не стал отнекиваться: он действительно очень хотел есть, а пуще того — ему надо было подавить поскорее этот уже пережитый испуг.
Они пересекли тот самый лог, недалеко от которого был Кешкин «схрон», и поднялись на гору. Отсюда еще наглядней казались приметы ранней осени. Трава на хребтах забурела, как медвежья шерсть в пору линьки. Горбились в ложках отяжелевшие от спелых плодов рябины. Настоем медовой браги тянуло от ягодников. И птицы пели уже не так беззаботно и радостно — они грустили об уходящем тепле, о поре нежной любви, о детях, разлетевшихся из родных гнезд.
— Видеть не могу того преподобного змея, — желчно процедил Рыжий. — Оборотень. Воевать, слышь, Христос ему не повелел, и по этой причине ружья не берет в руки. И врагов у него нету. А сам задушил дневального и убег с гауптвахты.
— Ну, это уж... Откуда? — усомнился Кешка.
— Хэ! — зло усмехнулся Рыжий. — Чудик ты, Горбыль! Здесь — тайга-матушка. А новости в тайгу сорока на хвосте приносит. Жратву волк на хребтине доставляет. И свое информбюро, и свой генеральный штаб — все имеется. Поживешь, не то еще узнаешь... А за шутку, — напомнил он о только что происшедшем розыгрыше, — ты не серчай, это из озорства. На нас ведь тоже порой находят телячьи радости. А ты — крепкий, — уже весело продолжал Рыжий. — Труса не тешишь.
Несмотря на невысокий, в сравнении с Кешкой, рост, Рыжий шагал крупно и споро, не переставая болтал то об одном, то о другом.
— А про того подлеца можно рассказывать неделю, без выходных и без обеденного перерыва, — продолжал Рыжий. — На что уж Барсук варначина, пробу ставить негде, и тот не перенес: прогнал. Хотел укокошить, да Хозяин не велел.
— Хозяин?
— А ты как думал? Ну атаман, боссом можно назвать, главарем...
— Значит, здесь хозяева и работники?
Рыжий рассмеялся.
— Похлеще! Ты, поди, думал: сбежал в тайгу, значит, вольный казак. Стенька Разин? Как бы не так! Ты еще только в наших палестинах появился, а по твоим следам уже топали. Почему ты здесь? Какой ты вольный казак? Откуда заявился? Все надо узнать.
Под мышками твердела от пота гимнастерка, а пот все бежал и бежал, Кешке хотелось пить. Поднявшись на самый хребет, они присели отдохнуть.
— Ну и как? — напомнил Кешка.
— Ты про что? А-а... — будто очнулся от забытья Рыжий. — Да ведь как? Я тоже, грешным делом, малость потопал за тобой, и от меня кое-что зависело.
— Ну, хоть это еще бабушка надвое сказала, — поправил Кешка, усмехаясь.
— Нет, Горбыль, зависело.
— А «Горбыль» — что? Хозяин присвоил?
— Моя находка и моя выдумка.
— Благодарю за меткую придумку. Только я предпочитаю остаться самим собой — Кешкой. Зачем мне такая романтика? Я ничего в своей жизни выдающегося не сделал. Даже преступления стоящего не совершил. Талантов у меня тоже никаких нету. Серая посредственность, так что пусть и будет — Кешка Саломатов. И хотя ты, как видно, человек творческий, но здесь, извиняюсь, талант твой не достиг высокого взлета.
— Будешь творческим... — Рыжий почесал всклоченную бороду, помялся, подумал и решился: — Хозяин приказал: заметишь хоть малость малую — к ногтю! Хорошо, что не пошел за мной в тот раз.
— А я хотел тогда еще в шею тебе наподдавать. На дорожку.
— И это неплохо.
— Что неплохо?
— Глупый ты, Горбыль! — кажется, искренне удивился Рыжий. — Не пошел — значит, интересу к моей личности у тебя не появилось. Никого ты не искал и не ждал, болтался сам по себе и ладно. Был бы у тебя заданный интерес, ты бы и в драку не полез, а прилип бы ко мне, как репей к коровьему хвосту.
— Вот Баптист липнет, чего же ты его к ногтю не приберешь?
— Баптист — другая статья. Он, может, и не баптист, а старовер или язычник, а может, ни то и ни другое. Это — шкура, и все его знают. А ты новенький.
— Н-да, порядочек... Может, и сейчас нахлестать тебе как следует и наплевать в харю? — спросил Кешка и резко поднялся.
— Ты что?!
— А мне нечего делать в твоей компании!
— Брось дурить! Думаешь: на бога беру? Честно! — Рыжий так и лежал на боку, прижав ногой карабин. Глядел обиженно и с укором. — Эх, ты... Сядь! Сейчас пойдем.
— Не пойду, — уперся Кешка. — Больно уж умны да хитрокруты. Обойдусь без вас!
— С тобой как с человеком, а ты как свинья, — Рыжий выругался и потянул за штанину Кешку. — Присядь! Чего разошелся? Спарщиков моих нету: вчера умыкались в том направлении, — махнул он рукой. — А ты и правда чудик, Горбыль. Заводной. Ишь как взбрындил, — примирительно сказал Рыжий, теребя бороду. — Вот ведь какая осиновая дура этот человек, ты ему правду выкладываешь, голову свою ставишь на карту, а он кипит, как радиатор у старой полуторки.
— Не всякая правда хороша, — проворчал Кешка. — От иной правды...
— Бывает. Согласен. Но то, что я сказал, — это не в отместку тебе, а потому что... заметил я, что ты, хотя и задиристый, но без этого... без кандибобера — отходчивый и зла долго не держишь... Смешно, да? Посмейся, ежели охота. Даже в таком подлом нашем положении... вот, черт, и слова-то подходящего не сразу сыщешь. В общем и целом человек все-таки не волк. Понял?.. А теперь пойдем, я ведь тоже не из ресторана. Тоже хочу жрать как из ружья...
Шаг к цели
Ели они рассыпчатую, пахнущую дымком картошку, испеченную в золе, и вяленую, слегка подсоленную рыбу. Рыжий налил в консервную банку кипятку, накрыл банку большим пшеничным сухарем и подал Кешке.
— На загладку.
— Богато живете, — заметил Кешка.
— Богато не богато — сносно, — ухмыльнулся Рыжий, всем своим расположением как бы подчеркивая некоторое свое возрастное превосходство над Кешкой и бескорыстие гостеприимства. — У кого родня поблизости проживает или знакомые — иной раз, глядишь, хлебца подкинут, сальца. А картошку сами добываем. Насчет картошки вольготно: километров семь-восемь — ферма совхозная...
Они сидели недалеко от той пещеры, где Кешка первый раз увидел Баптиста и Барсука. Здесь все было, как и тогда. Из пещеры тянуло холодом и гарью. Возле кострища, обложенного камнями, — круг примятой травы.
— А чем здесь не житье, — оглядевшись вокруг, сказал Кешка. — Место тихое, как на необитаемом острове.
— Тихое, да не совсем. Заимки кое-где встречаются.
Рыжий задумался. На лбу гармошкой собрались мелкие морщинки.
— Да-а, — сказал он, помешкав. — А надоело как — ну представить ты себе не можешь, как обрыдла такая жизнь.
— Никто не неволит тебя. Сам ты своей жизни хозяин.
— Не знаешь ты ни шута, Горбыль. Легко сказать — хозяин! Может, еще — господин... Почему вот ты не дома, а здесь скитаешься? Ну, господин, отвечай?
— Допрашиваешь?
— Да брось ты! Что я, милиционер? За кого ты меня принимаешь? Хочу, понимаешь, уяснить, что человека заставляет дрожать так за свою жизнь. Вот взять тебя — ты, можно сказать, пацан. Материно молоко на губах не обсохло. Борода еще не растет, а ты уже...
— Восемнадцать стукнуло! — и глазом не моргнув, соврал Кешка. — Паспорт имеется. А что борода не растет — это ее дело. Мне-то, честно говоря, все одно. Я бы даже с полным удовольствием. Где наше не пропадало! Или грудь в крестах или голова в кустах! Из нашего дома уже трое полегли там. Сперва старшего брата убили, потом дядю, а вот недавно — отца. Мамка с ума сходит. Увидала повестку, которую мне прислали, схватила ее и ревет. Не отпущу, и все тут. И дед тоже плачет. И сестренка. Ты у нас один и поилец и кормилец. Дед говорит: как нам без тебя жить? Ступай, говорит, в тайгу. Может, война скоро прикончится, а ты сохранишься, переживешь ее, проклятую. Снял дед со стены отцовское ружье, перекрестил его и говорит: «Возьми, в тайге сгодится». Вот и брожу день-деньской, считаю сосны и жду, когда война закончится.
Рыжий без интереса и зависти глянул на Кешкино ружье, вспомнив тот случай. Сумей он тогда разобраться в его хитром устройстве, их разговор с Кешкой мог начаться не с того конца. Но сейчас он не пожалел об этом. Кешка и на самом деле казался ему бесхитростным и простовато-наивным — мальчишка мальчишка и есть.