Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 23)

— Вот черт!

Баптиста всего передернуло, он еще выше задрал голову, чтобы не видеть богохульника.

— Надо же! Так-то ведь с ума можно спятить. Соскочит с резьбы какая-нито гайка в твоем шарабане и пошло... — но теперь он говорил не дерзко, без запала и не пытался обратить Баптиста в «свою веру». Его лишь удивляла убогая нищета такого существования.

— С богом мне хорошо, — вздохнул Баптист. — Хорошо и тепло.

— И — удобно. Да?

— Зачем повторять чужие мысли? Бог дает мне пищу и радость. Он все дает мне. Все! — у него странно блестели глаза. — Я маленький человек. Крупица, живая песчинка, — продолжал Баптист, будто перед ним были такие же, как он. — До войны я сколачивал ящики на тарном складе. Сколачивал ящики и молился. Потом дьявол вознамерился совратить меня с праведного пути. Стали приставать, чтобы я поступил сперва в профсоюз, потом еще куда-то... Пришлось бросить работу — я ушел из тарного склада. Но господь не оставил меня без пищи и без крова — он был со мной и помог мне. Господь всегда приходит в трудный момент. Послушай, юноша, и запомни!

«Эх, черт! — подумал Кешка. — Да ведь он ищет во мне не только собеседника... Какой нахал! Ишь как разошелся. Подумать только, чего захотел...» Кешке никогда не приходилось так близко общаться с баптистами, хотя недалеко от их дома, за пустырем, была «баптистская слободка», как ее называли в городе. И жили там наверно не только баптисты, но так прозвали слободку. Что там делали люди, чем жили, где работали — никого, кажется, это не касалось. И вот судьба распорядилась: комсомолец Кешка теперь сидит рядом с баптистом и слушает его проповеди.

— Война началась и меня схватили.

— Как схватили?

— Ну-у, военкомат...

— Это уж совсем другое: призвали, как всех граждан.

— Какая разница... — но патетический тон его проповеди неожиданно поубавился и он уже не проповедовал, а скорее всего жаловался, чтобы оправдаться, хотя бы перед этим... — В казарму заточили и стали учить поворачиваться направо-налево, песни петь, ружье заряжать, стрелять. А вскорости приказали прочитать листок — присягу и подписать его. Слово-то какое: присяга! Присягают только богу. Присягают Иисусу Христу!.. Целую ночь пред глазами моими плясала нечисть, — тут он перешел на шепот, глаза его блестели, он озирался по сторонам, вздрагивал. — И привиделся мне сам диавол, я услыхал мерзостный хохот нечисти. Прыгали они возле меня, стучали копытами, хвостами себя секли. А глаза — как фонари. Ст-трашно. Знаешь как страшно!.. И взмолился я: «Господи! что они со мной делают!» И они исчезли, яко дым от огня. И тут слух мой уловил голос... Никогда не слыхал я такого голоса: «Сын мой, ты принял на себя грех, и твои враги торжествуют». «Господи, в чем мой грех?» — спросил я. «Ты присягнул, чтобы убивать таких же, как ты. Ты станешь проливать кровь. Опомнись, сын мой! Разорви дьявольские путовелища!..» И сердце мое возликовало. Кошмары отринулись. Развеялся смрад. Взошло солнце. Запели птицы. Я пришел к начальнику и сказал: отказываюсь от присяги и проклинаю ее. Он приказал посадить меня на гауптвахту. И я был рад, что бог дал мне страдание, чтобы покаяться во грехах. Я воскрес, чтобы снова жить...

— Да-a, интере-есно, — молвил Кешка. — Легендарная у тебя жизнь, Баптист. И давно ты воскрес?

— Второй год пошел. Убежал. Нет, почему убежал? Покинул неверных.

— И не попадался?

— Бог спасает меня. Зимовал в Новосибирской области. Перебрался сюда. Здесь тихо. Хорошо рыба ловится.

Кешка увлеченно вырезал ножом какую-то фантастическую морду из талового корня. Баптист, разомлев на солнце, блаженно щурился. Он был доволен, что Кешка перестал спорить с ним, и даже подумал, что исповедь его тронула греховную душу парня и теперь он уже не уйдет от него. В скитаниях одному несподручно и страшновато. Надо, чтобы возле тебя был человек не слишком умный, но сильный. А еще лучше, если у него и ружье за плечами.

Кешка наконец поднялся и сунул Баптисту свою безделушку.

— Возьми на память.

— Что это? — недоумевал Баптист.

— Это — самый он, про которого ты рассказывал. Обыкновенная нечисть. Рядовой чертенок!

— Господи!.. — в глазах у Баптиста застыл немой ужас. Он замахал руками, словно кто-то лез на него и пытался сесть верхом.

— Не берешь? И не надо, — сунув чертенка в карман, Кешка вскинул ружье и пошел. — Притворщик, святоша... За вершами поглядывай. Если ничего не добуду, жди ужинать. Понял?

Но Баптист так и стоял на коленях с перекошенным от страха лицом: он не мог произнести ни слова.

Испытание страхом

Кешка знал, что их, Саломатовых, иногда называли кержаками — бабка происходила из коренного «кержацкого рода». Но бабку Кешка почти не помнил, а о горькой скитской жизни раскольников на Керженце-реке слыхивал от деда и от других стариков. В доме у них никто не верил по-настоящему, но верующих — кто же их не видал? И Кешка знавал их немало. Встречал и таких, которые, вздыхая, молились за Советскую власть, за «храброе воинство», за то, чтобы поскорее «сокрушить супостата». Встречал стариков и старух, которые скучно рассуждали о «царстве небесном», жаловались на то, что молодые отступились от религии. И что греха таить, иной раз они, эти богомолы, поругивали не только молодежь... Но сказать, что немецкие захватчики — их братья и, уверовав в эту ужасную нелепицу, благословить дезертира из Красной Армии — такого он еще не слыхал. И даже подумать не мог, что где-то еще таятся такие фанатики, о каких он знал лишь из учебников истории. У него вдруг пропало желание не только разговаривать с этим типом, но и встречаться с ним.

«Кому нужен такой? — спрашивал он себя. — От него чистый вред всему живому и сущему. И говорить — о чем с ним поговоришь? О дьяволах, о чистых и нечистых — была охота! Дать ему раз-другой, за шкирку и — в комендатуру».

«За шкирку»... Это, конечно, смело и соблазнительно. И законно. Но Дубровин — как он назовет? С этого у Кешки и началась борьба с самим собой. Он призывал на помощь всех, кого знал, о ком читал в книжках. И со всеми «говорил на равных». Спорил, горячился. И в конце концов так уставал от такой «односторонней пральни», что укладывался в изнеможении где-нибудь под кустом или на полянке под ласковым солнцем и засыпал.

Но сегодня спать не хотелось. Добравшись до своей «базы», он лег и загляделся на синий кусок неба, точно осколок цветного стекла, вдавленный между бурых камней. Он лежал и думал: стоит идти к Баптисту на рыбный ужин или обойтись без ужина. Решил не ходить. Противно слушать то, во что не веришь и никогда не сможешь поверить. Но ведь Дубровин, кажется, советовал нечто другое...

В прошлую зиму ходили они с дедом Силуяном в Дом культуры на встречу с летчиком Героем Советского Союза и девушкой-партизанкой, которая была награждена орденом Ленина. Они рассказывали о том, как жили и как воевали. Девушка рассказывала о партизанах. Собрались, пошли в лес. Устроили засаду на дороге. Дождались фрицев. Переколотили их. Захватили трофеи и пленных. Вернулись на свою базу. Доложили... И летчик рассказывал тоже как-то очень весело, будто он и не был в смертельных схватках, а играл с немцами в кошки-мышки. Причем «котом» во всех случаях был он, советский летчик. А за какие дела ему присвоили звание Героя, он вообще не сказал, а когда спросили — только пожал плечами. Вспомнив эти рассказы, Кешка в смущении подумал, как не похож он ни на летчика, ни на девушку-партизанку. Они какие-то очень обычные, простые, а он не такой... Сколько, оказывается, трудностей и сомнений поджидает человека не только на пути к подвигу, но и к тому, чтобы сделать хоть небольшое, но полезное дело. Что ни шаг — задержки, препятствия, сомнения. Наверно, у каждого человека есть где-то свой порог, который надо вовремя перешагнуть. Не сможешь перешагнуть его или опоздаешь — пропадешь либо так и останешься за порогом полезности. Кешка не хотел этого...

Утро выдалось холодным. Казалось, что камни за ночь промерзли и теперь дышат стужей. Кешка поскорее вылез из убежища и не поверил своим глазам: вершинки осин пожелтели, а стволы берез стали еще белее. И все это за одну ночь!

Спустившись в лог, он направился к речке, где вчера встретил Баптиста. Шел голодный и потому настраивал себя на то, что скоро скатерть-самобранка накормит его королевскими яствами, напоит медами, а потом расстелит пуховые перины и он, удоволенный всем, приятно утонет в них и, блаженствуя, закроет очи свои. Возможно, он думал и не совсем так, а чуть попроще, но думал. И вдруг эти радужные мечты его оборвались: сперва он услыхал за спиной осторожный лязг ружейного затвора, а потом...

— Руки вверх! — как метко брошенный кинжал врезался в тишину голос.

Кешку передернуло. Принужденно вздымая руки и вбирая в плечи голову, он успел подумать: «Зачем — руки? Здесь можно прихлопнуть и с неподнятыми руками и даже удобней...»

— Пять шагов вперед, гад! — звучит с непреклонной жестокостью ненавистный и, кажется, уже когда-то слышанный голос. — А теперь нагнись пониже и по-рачьи назад... Не вздумай оглянуться или схватиться за ружье — прошью паразита. А ну — раком, пять шагов ма-арш-ш!

Кажется, все нутро оборвалось у Кешки, по телу заструился холодный пот. Рассудок мутился от злобы, но оказаться прошитым автоматной очередью не хотелось. Проклиная свою оплошность, он повиновался.