Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 28)

— Скажешь, так узнаю, — бросил Кешка.

— Ой-ей, смех одна... — Султан был тех же лет, что и Сохатый, — не больше тридцати. Низкорослый, с лицом ногайца, борода торчала тремя клочками: на подбородке и по клочку на плоских угловатых скулах. В узких, слегка скошенных глазах у него было что-то цепкое и хищное.

— Из бани удрал. Понимаешь? — ядовито посмеивался Султан. — Совсем голый. Шаровары, гимнастерка — все в дезокамеру пускали. Баня на берегу речки стоял. Сохатый зашел в нужник, немножко ждал, думал немножко. Вышел на двор, в речку прыгнул и удрал. Хвалился, сколько много людей напугал своим бесштанным положением. Ох-хо-хо, ничего не стыдился. Одна бабка жакетку свою отдала. Штаны и сапоги у мужика украл. Нехороший человек Сохатый.

— Мы с тобой хороши, — проворчал Кешка. — Чем мы лучше его? Убегли в штанах и рубахах, не нагишом. Вот и вся разница.

Пришел Сохатый. Поставил перед Султаном бутылку и банку из-под консервированных яблок, наполненные водой.

— Пей, сульманская твоя морда.

— Пожалуйста, опять оскорбление пускает, — пожаловался Султан.

— Возьми и ты оскорби. Или по шее дай! — Кешка, сощурив глаза, улыбнулся: Сохатый чуть не на две головы был выше Султана. — А обижаться ни к чему. Да и болтает он не для оскорбления. А ты петушишься. Должен спасибо сказать ему за воду, а ты — оскорбляет!..

Сохатый уселся между двух камней как в старомодном кресле и засмеялся.

— Бактист ба-а-альшущего тайменя пымал, — размахнул он руками. — Вот экого! Истинный бог, не вру!

— А чего не попросил у него на жареху?

— Зачем просить? — пылко вмешался Султан. — Совсем не надо просить. Зачем унижать себя? Взять и тащить скорее.

— Он для себя ловит.

— Ой-ей, Горбыль! Твоя ничего не понимает. Бактист — поганый душа. Нехороший человек. Беги, Сохатый, забирай у него таймень. Тащи, хороший шашлык будем жарить. Давай, пожалуйста.

Сохатый лишь усмехался глуповато и молчал. Кешка, поглядывая на него, думал, что он не подчинится чужой воле, но не угадал. Сохатый тяжело вылез из своего «кресла» и с несвойственной ему проворностью побежал, спуская с горы каменную крошку.

— А ты говоришь: оскорбляет, — заметил Кешка, прислушиваясь к гулкому бегу Сохатого. — Да он за тебя в огонь и в воду. Скажи ему, и он не только рыбу отнимет — голову свернет этому Баптисту.

Султан, легонько растирая рукой синяки на лице, молчал, что-то обдумывая. На ногах у него были огромные резиновые сапоги, какие носят бергалы[10]. Казалось, не только его короткие с врожденной кривинкой ноги, но и весь он вместе с животом умещался в этих сапогах-скороходах, даже штанов, какие они, не было видно. На грязную, когда-то белую рубаху была надета жилетка, а на голове — фуражка с малиновым околышем.

Разглядывая его необычное одеяние, Кешка сказал:

— А ты, как видно, тоже умудрился смотать удочки из строя.

— Совсем негодный. Белобилетник я. Никогда в армии не служил. Теперь тоже не берут.

— А чего в тайге шатаешься?

— Мое дело, воздух чистый. Слобода. Птичка поет. Где хочу, там и жить стану.

— Ну-ну, свобода... А сапоги?

— Чего сапоги? В таких сапогах каждый человек ходить может.

— Еще бы?

— Махнем?! — с ходу предложил Султан. — Мне немножко великой. Тебе самый пора будет. Меняем, да?

Кешка не ожидал такого поворота дела, задумался. А что, если принести свою первую жертву? Поверят в мою доброту и несмышленость или нет?

— А придачу?

— Ты давай придачу! — с радостью ухватился Султан, понимавший, как видно, толк в торговых сделках.

— Мне и без придачи неплохо. В твоих резинах нога потеть станет, а в моих она — барыня.

— А, без придачи пойдет! — махнул рукой Султан и поспешно сбросил с ног порядком надоевшие обутки. И Кешка снял, правда, без охоты и уже с сожалением, только ради того, чтобы не оказаться в «трепачах». Султан возрадовался.

— Моя нога тоже немножко барыня будет. Не обманул. Честно сделал. Хорошо сделал.

— Какой толк обманывать тебя — ну сам посуди?

— Все обманывают. Каждый человек обманывает. — Султан натянул сапоги и, звонко прицокивая языком, принялся топать, подпрыгивать, словно хотел еще и еще раз убедиться в том, что на сей раз обманули не его, а он обдурил этого длинноногого недотепу. — Человек обманывал меня тыщу раз. Бабушка обманывал. Мулла тоже обманывал.

— Потому и не веришь никому?

— Никому. Своя жена тоже верить нельзя. Аллаху тоже. Никому!

— Да-а, плохо так-то жить.

— Зачем плохо? Хорошо. Сам себе верю, хорошо бывает.

Султан сел на камень, расставил ноги, обутые в удобные Кешкины кирзачи и, опершись ладонями на коленки, сказал:

— Одному себе верить надо... Русский пацан народится, его в русский мечеть таскают, в холодной воде немножко купают. Крест на шею надевают. Татарин, казах, башкир, киргиз — так не делают. У нас другой закон. Немножко подрастает пацан, мулла приходит, берет пацана на свои руки, штаны снимает, немножко хватает — чик и готово! Больно бывает. Кровь течет. Пацан кричит.

— Так-то при царе Горохе делалось, — возразил Кешка. — Вот я даже совсем не крещеный. И не верующий. Зачем мне это рассказываешь?

— Слушай, не мешай, пожалуйста, — умолял Султан. — Про своя жизнь буду говорить. Пожалуйста... Меня долго не могли обрезать. Революция случилась, война. Мулла сбежал к белым. Мечеть сгорел. Человек такой, который резать умеет, не нашелся вовремя. А когда нашелся, я не хотел. Большой стал. Понимать немножко стал. Больно. Отец-мать в другое место уехали. У бабушки жил. Бабушка шибко-шибко верующий был и совсем не хотел, чтобы необрезанным я остался. Ругает, говорит: ты совсем басурман поганый. Любить не будем. Жалеть не будем. Одевать-обувать не будем. Аллах не прощает такой безбожный человек. На том свете вешать тебя за эту штуку будут. Хорошо, да? Тогда будешь кричать «больно». А я сказал: не дам резать. Бабушка говорит: «Проси что хочешь — все тебе будет. Только немножко резать давай». Дядя пришел — тоже просит. Тетя тоже просит. Соседи пришли. Говорят: хочешь — лошадь тебе покупаем. Граммофон с большой трубой дарить тебе будем. Гармонь покупаем. Давай резать. Я говорю: велосипед покупаете — даю немножко резать. А почему так говорил, не знаешь? A-а... В лавку три велосипеда привезли. Кто хлеб много сдавал, шерсть, мясо, яички, велосипед продавали. Новый. Красивый. Блестит. Звонок: динь-динь-динь. Хороший велосипед! Бабушка сходила в лавку и говорит: будет у тебя велосипед. Слава аллаху, помогает немножко. Поглядел в окошко — старший братишка Равиль ведет новый велосипед. На двор завел, в сенях поставил: динь-динь-динь. В избу зашел и говорит: счастливый ты! Мне паршивый игрушка никто не давал. Тебе прекрасный велосипед дают. Тебя все любят, меня нет. Весь день я был счастливый, много радовался. Велосипед изучал, руль туда-сюда вертел, педаль крутил, немножко звонок звонил. Утром мулла пришел. Штаны с меня снимал... Ой-ей-ей, как я кричал. Больно было. Плакал. А бабушка, дядя, мулла — все радовались. Шашлык кушали, плов ели, кумыс, вино пили. Не помню, как спать ложился, так болел все. Утром проснулся — побежал скорее в сени велосипед изучать. Нет велосипеда! Братишка Равиль — ха-ха-хо. Бабушка — хи-хи-хи... Спрашиваю: где мой велосипед? Давай скорее мой велосипед! Равиль говорит: «Дурак ты совсем — обманывали тебя. Магазинщик на один день давал велосипед. Ты поверил? Дурак. Совсем набитый дурак...» Много плакал я, много слезы терял. Из дома убежал: целый месяц шатался туда-сюда. Потом в свой улус пришел. Куда пойдешь? Обманули. Понимаешь, какой нехороший человек. Злой человек бывает...

Долго он еще продолжал свой печальный рассказ. Взволнованно, с горечью, с душевной злостью, словно все еще чувствовал жестокую боль, причиненную древним обрядом. А когда Сохатый вернулся с пустыми руками, он накинулся на него.

— Зачем не забрал тайменя? Зачем ворону ловил? Куда твой свинячий глаза глядели? — Сохатый угрюмо молчал и разводил руками. — Дурак. Ой, какой ты дурной человек, — негодовал Султан. — Ждать тебя будет, когда ты еще придешь. Да? Пожалуйста, елдаш, аргыз, ипташ, товарищ Сохатый! Забирай, пожалуйста... Ой, какой пустой твоя башка. Что кушать будем? Что жрать будем, а?.. — он плюнул и разразился ругательством. — Эх-хе, понимаешь, Горбыль, никому верить нельзя. Обманывают, собаки...

Полуночник

Степке чуть не каждую ночь снился Кешка. Эти сны иногда были такими, что она вскакивала с постели: суматошно колотилось сердце, во рту полынная горечь, щеки горели. И долго потом, ворочаясь, она тискала подушку, казавшуюся горячей и жесткой, как камень на солнцепеке — спать уже не хотелось. Почему-то вспоминались всякие нелепости. То она представит Кешку этаким увальнем и застенчивым нелюдимом, будто он всю жизнь сиднем просидел на печи и не общался с людьми. То увидит не самого Кешку, а его уши, и вдруг ей захочется подергать их и даже попробовать на вкус. Но представлялось и совсем другое: а вдруг его так же, как лейтенанта Морозова, подстрелят и все? Он ведь бывает такой... Чуть что — и характер его так взыграет, что он уже ни за что не отступится. Ни за что!.. Степке становилось страшно, хотелось поскорее бежать туда, в горы, разыскать Кешку и отвести от него беду. Увести его туда, где бы не было ни войны, ни страха, ни этих проклятых бродяг и даже... деда Кайлы. Пусть никого. Пусть это будет остров, отрезанный от мира и от людей. И только они двое да еще звери и птицы. Деревья и много-много жарков[11] и всяких других цветов, много нарядных бабочек над росными травами и совсем нет гнуса. Такие мысли радостно согревали ее, но ненадолго. Она постоянно чего-то ждала, на что-то надеялась. И когда однажды ночью постучали в окно, она вскочила как ужаленная. Растормошила деда, набросила на голые плечи шубейку и выбежала в сенцы. Но это был не тот, кого она ждала. В избу вошел Дубровин.