Константин Иванов – Вернулся я на родину (страница 6)

Важно было иное. Как иногда неожиданно в военное время могла повернуться судьба! Встречался случайно на фронтовой дороге бывший твой командир – и всё! Вперед на Запад ты шагал уже бок о бок с ним! Случалось такое с офицерами, случалось и с солдатами. В разные периоды войны и в различных обстоятельствах по-разному, по-особому. И не корысть какая-нибудь, не стремление спрятаться за спину своего бывшего командира, ставшего крупным начальником, двигало при этом людьми, но взаимное доверие, привязанность, знание друг друга, а то и чувство землячества. Что ж тут было плохого, коль такая встреча в конце концов шла на пользу дела.

Так получилось и у Ивкина. Из слов полковника он понял, что не только нужен ему, но и необходим. Что Михайлов доверит ему что-то большое и убежден не только в правильном выборе, но и в успехе выполнения будущего поручения…

– А теперь спать, спать! – несколько раз повторил полковник Ивкину, как только сообщил о решении взять его под свое начало. – Завтра поедешь в Москву… Я улажу с этим в соответствующих инстанциях сам, не беспокойся, но раненько поутру отправишься к коменданту города. Я уже побывал там, предупредил. Получишь направление. Так вот, едешь в Москву. А там – электричкой. Выходишь на станции… – и он тихо назвал ее. – Идешь правой стороной по ходу поезда. Затем – дорога в лесок. По ней шагаешь два километра. Увидишь двухэтажные каменные корпуса. Туда тебе и надо. Давно пора! А то околачивался где-то в переводчиках… Считанные недельки побудешь у нас, подучишься, а потом – с богом!..

Голова шла кругом у Ивкина. Известие о смерти матери – единственного близкого человека, встреча с Саратовой и ее рассказ о пережитом в дни блокады, Михайлов и ждущая впереди учеба, а затем работа в разведке долго отгоняли сон.

Но как только забрезжил первый утренний свет в окне, Ивкин был уже на ногах. Поезд, как предупредил с вечера Михайлов* уходил в Москву днем, а надо было успеть оформить направление.

– Я же малость здесь задержусь. В конце недели встретимся. Так что, едва успеешь осмотреться на новом-то месте, а я уже прибуду, – сказал на прощание Михайлов.

Глава 2

Моторы взревели, самолет вздрогнул и побегал по асфальтированной дорожке, наращивая скорость. Сняв кепку, Ивкин помахал ею перед маленьким оконцем. Он не заметил, как самолет оторвался от земли и внизу замелькали крыши домов, улицы, сады, огороды и крохотные люди. Все это уплывало, уносилось назад.

Придавленный сверху густыми облаками, самолет шел на север. Сидеть Ивкину было неудобно. Лямки парашюта стягивали плечи.

Ивкин осмотрелся и еще раз убедился, что в самолете он один, у ног его лежат крепко перехваченные ремнями большие ящики и темно-зеленые мешки, а немного подальше стоит обыкновенная железная бочка.

Город остался далеко позади. Под крылом самолета бежали поля, змеилась шоссейная дорога, разорванная разрушенным мостом через реку. Вот, чуть желтея, промелькнули полоса окопов и что-то похожее на пунктир, должно быть проволочные заграждения. Земля была покрыта какими-то поблескивавшими кружками.

«Да ведь это воронки с водой!» – догадался Ивкин.

Часа через два самолет уже летел над местами недавних тяжелых и кровопролитных боев. Участок принадлежал 3-му Белорусскому фронту, и Ивкин знал, что фронту этому в недалеком будущем предстоит перейти в наступление и пройти через тот самый городок, где ему приказано приземлиться и где он отныне должен будет находиться. Он мысленно прикинул, что если фронт перейдет в наступление через месяц или два, то его выход к своим может осуществиться не ранее как через полгода. Полгода – срок невелик, но в тылу у врага он покажется очень большим и томительным.

И снова волнение охватило Ивкина. Рисовались картины жизни в далеком белорусском городке среди незнакомых людей.

На нем было потрепанное, без пуговиц, с засаленным воротником черное суконное пальто и темно-серая кепка блином. На ногах – коричневые полуботинки, жмущие в подъеме. Под ногтями пальцев темнели полудужья набившейся грязи, а цвет рук свидетельствовал, что их хозяин имеет дело с металлом и маслами, человек он рабочий – слесарь, токарь или шофер. Четырех-пяти дней оказалось достаточно, чтобы натрудить их как следует. И ничего не поделаешь, пришлось научиться курить.

Ивкин усмехнулся тому, как не похож он на советского разведчика, забрасываемого в тыл врага с картой, компасом, рацией, пистолетом, а то и двумя, с запасом шоколада, деньгами и прочим. Ничего, никакого багажа при нем не было. В кармане лежали лишь документы человека, уже несуществующего в живых, да пачка немецких сигарет.

А между тем совсем стемнело. Лишь впереди ярко обозначалась светлая полоса западной части горизонта. Значит, самолет поворачивал на запад.

Ивкин встал, но тяжелый парашют заставил его снова сесть. Он посмотрел вниз. Земли не было видно. Еле заметно мерцали какие-то огоньки. Монотонный гул моторов и чувство одиночества действовали угнетающе. Экипаж самолета, казалось, не интересовался им и молча продолжал делать свое дело, должно быть считая пассажира лицом значительным, если его провожали несколько человек во главе с полковником. А может быть, летчики уже не раз забрасывали в тыл врага наших людей и были хорошо проинструктированы, как вести себя с ними. Они не спросили ни имени, ни фамилии, не поинтересовались, куда и зачем он летит через линию фронта, и, наверно, помнили только об одном: когда надо будет подать ему команду «Пошел!»

Он снова, в какой уж раз, мысленно представил себя в роли разведчика, о которой никогда раньше не задумывался и не мечтал. Да и можно ли было ему еще несколько месяцев назад предположить, что вдруг окажется в партизанском крае, а затем и в самом логове врага. И главное, не будет совершать ни диверсий, ни нападений, не будет скрывать рацию где-нибудь в лесу под корягой, а станет представлять из себя простого жителя, смирившегося с оккупацией и состоящего на службе у местных оккупационных властей.

Все это казалось невероятным.

Но сейчас его тревожило другое. Он, по существу, не знал, с чего предстоит ему начать в том городе, куда направлен. Этого никто не мог точно подсказать.

– Рецептов на все случаи жизни не изобретешь, – слышался ему голос Михайлова. – Что сегодня хорошо и уже испробовано, завтра – старо, известно врагу и никуда не годится. Конкретная обстановка, ее изучение на месте – это и будет основой, это и будет условием для работы.

Перед ним ясно вырисовывалась лишь общая задача и первые шаги на временно оккупированной фашистами территории, но пути выполнения этой задачи оставались неизвестными, неведомыми. Над ними придется много думать уже там, на месте.

Прежде всего, потребуется выработать линию поведения. Нужна ли плановость? Конечно. Но она должна быть специфической. То, что предстоит ему делать, трудно обусловить рамками времени. Надо будет действовать так, чтобы к намеченной цели подойти осторожно, но уверенно, устремлено и каждый день получать какую-то долю, может быть, крупицу того большого, целого, к которому стремишься…

Под легкое подрагивание самолета и монотонный гул моторов Ивкин через крохотное оконце пытался рассмотреть землю, но видел только темную бездну ночи, скользившие вдали лучи прожекторов и мелькавшие частые и беспорядочные, быстро гаснувшие вспышки разрывов зенитной артиллерии. «Вот какое мое новое боевое крещение, – усмехнулся он. – Частое мерцание – это, наверно, зенитные пулеметы, а то, что пореже, – пушки…»

Его наблюдения прервались. Открылась дверь, которая вела в кабину летчиков, и из нее вышли двое.

– Не замерзли, товарищ? Спите?

– Нет, – ответил Ивкин. – А что, подлетаем? – с волнением спросил он и не узнал собственного голоса. – Садиться будем или?..

– Пока не известно, – ответил тот, кто спрашивал. – Прикройте окно – свет зажжем.

В потолке вспыхнула небольшая лампочка. Говоривший поправил занавески и, подойдя к ящикам и мешкам, осмотрел их. Так он проделал со всем грузом, должно быть подготавливая его к сбросу с принудительным раскрытием парашюта. Тем временем второй возился у двери, откручивая и откидывая рукоятки, и за кольца стал цеплять груз на металлические тросики, соединенные с тросом большего сечения, натянутом вдоль фюзеляжа самолета. Так он поступил со всем грузом.

«Может, и меня сейчас, – мелькнуло у Ивкина. – Прыгать. Не повезло!» Но он старался не выказать беспокойства.

– Что это вы делаете? – все же спросил он.

– Да вот, готовим. Наверно, бросать придется, – последовал ответ.

– Бросать?! Что, нет сигналов?

– Сигналы-то есть, да что-то не нравятся нам, – посмеиваясь, проговорил возившийся у дверей. – Вот неделю летаем и сесть не можем… Сволочь этот фриц! – кивнул он в. сторону земли.

Неожиданно раздался гудок. Ивкин вздрогнул.

– Сидите, – тронув его за плечо, сказал цеплявший груз. – Еще рано.

Он говорил так спокойно, будто перед ним был не человек, а тоже груз и для них не составит труда вслед за каким-либо мешком толкнуть и его.

– Что за гудок? – спросил Ивкин.

– Это сигнал «Приготовиться».

– Приготовиться? – переспросил Ивкин, сглотнув комок в горле, и, поправив кепку, взялся за кольцо парашюта. Нервы его были напряжены. «Значит, ноги вместе… прыгаю… раз, два, три… дергаю кольцо… развертываюсь по ветру. Ноги вместе… слегка поджать при соприкосновении с землей… падать на бок… Да что я, не прыгал, что ли!»