Константин Иванов – Вернулся я на родину (страница 8)

Куда было податься? В Минск, чтобы явиться к штурмбанфюреру Швальбе, раз или два приезжавшему в Столбцы, но ни разу не вызывавшему к себе?

Ехать в Минск он посчитал неразумным.

Побоялся. Партизаны или подпольщики выследили бы.

Оставалось одно: перебраться дальше на запад, осесть в каком-нибудь небольшом населенном пункте или опять на станции и снова стать полезным германской армии.

Вот он и ехал в вагоне для немецких гражданских пассажиров, прицепленном в хвосте воинского эшелона, подорванного партизанами на тридцатом километре пять дней назад.

Такова его история. Ее-то он и должен рассказать, где следует, когда прибудет в городок. Документы Кузьмина при нем, и роль его, окончившего свою жизнь у стенки, надо сыграть отлично.

Что же во всей этой истории было правдой, а что вымыслом, который ни в чем не должен уступить самой правде?

Все происшедшее с Кузьминым до налета партизан на Столбцы и сам налет соответствовали действительности. Был и сам факт убийства топором какой-то женщины. А последующее придумано для разведчика, чтобы он мог войти в его облик, продолжить жизнь и деятельность предателя. Настоящий Кузьмин был схвачен партизанами при налете, и они переправили его на Большую землю. Это произошло в марте. Сейчас конец апреля. Таким образом, Ивкин больше месяца сживался с его документами, изучал их хозяина, входил в его облик, привыкал к манере держаться, говорить, ходить, смеяться и еще ко многому, что постепенно выяснилось в процессе изучения и допросов предателя нашими разведорганами.

«Скорее добирайся, Кузьмин, до железнодорожной будки!» – сказал себе Ивкин.

От удачной встречи с обходчиком зависел весь остальной путь до городка. Если все сложится благополучно и он доберется до будки незамеченным, то в городке будет не позднее завтрашнего дня. Но путь между местом приземления и будкой обходчика самый опасный. Не исключено, что возле железной дороги у гитлеровцев разбросаны засады.

Сидеть и ждать приближения вечера было томительно. «Скорей бы темнело», – торопил время Ивкин. Он все еще продолжал думать, почему партизан не побыл с ним, не поговорил, а лишь показал дорогу к будке и ушел. Видимо, так ему было приказано в целях конспирации: никто не должен был даже случайно увидеть парашютиста в обществе кого бы то ни было. Теперь он – Кузьмин, спасшийся после крушения, ищущий возможность доказать, что снова будет полезным немецким властям.

Долго тянулся день. Наконец солнце опустилось к горизонту. Его оранжевые лучи осветили верхушки деревьев, придали лесу и полям какую-то особенную, мирную, успокаивающую окраску. От берез, кустов, голых косогоров поползли тени, удлиняясь и чернея.

Кусты, в которых расположился Ивкин, надежно скрывали его. Он еще утром приметил длинную лощину, извивавшуюся к западу. Возможно, в лощине была вода – хотелось пить. На отлогах, обращенных к северу, еще сохранился снег. «Хорошее место для пастбища», – подумал Ивкин и вспомнил, как приходилось ему мальчишкой пасти в деревне коров. Пас он, как все, отбывая очередь: колхозники в тот год пасли по очереди. Вспомнил, как тоже, бывало, с нетерпением ждал захода солнца, чтобы погнать домой скот.

«А Михайлову, наверное, известно, что приземлился. Сообщено: „Прибыл к месту службы благополучно“».

Ивкин сидел, опершись спиной на корявый сук куста. От долгого нервного напряжения и дум клонило ко сну, но он опасался заснуть – холодны апрельские сумерки. А хотелось вздремнуть, дать голове отдых хоть на часок.

В полудреме как бы заново пережил свой прыжок – ощутил явственно и рывок парашюта, и плавный спуск. Потом перенесся домой – и перед ним всплыл образ матери.

Ивкин очнулся от какого-то внутреннего толчка. Вокруг было тихо, мертво. Он запрокинул, голову и взглянул на небо. Оно было чистым, звездным. Справа виднелся ковш Большой Медведицы, все такой же, каким он знал его в детстве, каким еще позавчера вечером видел над затемненной Москвой…

Часы показывали около десяти.

«Пора, Петрович, в путь», – сказал он себе, медленно поднялся и сделал шаг. Затем еще, еще и еще – и пошел по едва видимой тропке к лощине, которую облюбовал засветло. Останавливался, прислушивался.

Тихо. Лишь слышалось биение собственного сердца.

Вот и куст с двумя березками. От него он повернул чуть вправо. Ивкин никогда не ошибался и хорошо запоминал местность, где хоть раз приходилось побывать. А эту он изучал не менее двух часов. Однако незнакомый путь всегда кажется длинным. Оттого, может, что идущий только и думает – скоро ли он дойдет?

И Ивкину казалось, что идет он долго. Лощина должна была уже начаться, а ее все не было. Заблудиться же – значило пропасть, ведь неизвестно, куда бы он вышел и на кого набрел. Вокруг все было погружено в глубокий сон. Только он один двигался в вечерней мгле, вслушиваясь в шелест сухой прошлогодней травы под ногами.

Внизу блеснуло зеркальце воды. Из лощины тянуло сыростью, пахнущей талым снегом. Он остановился, присел и, почувствовав, что голоден, начал жадно есть сунутые ему в карман парнем-партизаном хлеб и вареное мясо. И хлеб, и мясо были сухими, но ароматными и удивительно вкусными. Ему показалось, что никогда в жизни он не едал ничего более аппетитного.

Роща встала перед ним, как только он перешел лощину. Верхушки деревьев отчетливо вырисовывались на фоне вызвездевшего вечернего неба. То была даже не роща, а неширокая лесополоса вдоль железнодорожной линии. Дальше минут пятнадцать ходьбы, как говорил партизан, и будет дорога, выходящая на переезд возле сторожки обходчика. На переезде мог быть немецкий патруль, хоть партизан уверял, что немцы патрулируют только на перегоне, где недавно произошло крушение.

Ивкин пошел крадучись от дерева к дереву и наконец очутился в какой-нибудь сотне шагов от будки путевого обходчика. Он быстро пересек железнодорожное полотно. Калитка, собранная из кольев, скрипнула, раздался собачий лай, заставивший его поспешно отступить. Ведь о собаке никто ему не говорил, может, он ошибся, не туда забрел? Нет, все как будто так, все – как было. обрисовано: будка, старый вяз, две копны сена, скворечник на шесте… Нет, все так. А вот о собаке, наверное, забыли.

Ивкин почмокал губами, но кобель, пошевелив кончиком носа и получив последнюю достоверную воздушную справку, что перед ним чужой, поднялся на дыбы, с еще большей яростью стал бросаться на изгородь, пока не послышался скрип открывающейся двери.

– Чего разбрехался! – проговорил вышедший из будки.

Голос был певучий, мягкий, но собака, вместо того чтобы замолчать, залаяла громче, приняв слова хозяина за поощрение.

– Кто там? – последовал окрик.

Ивкин приглушенно отозвался. Услышав незнакомый голос, собака снова с хрипом кинулась к калитке.

– Пошел вон! – нагнувшись и что-то подняв, замахнулся на нее будочник.

Пес на мгновение примолк. Ивкин приблизился к изгороди и очутился лицом к лицу с будочником, сразу убедившись, что это и есть дед Остап.

– Вот шел, шел и зашел, – сказал он слово в слово, как обязан был начать. – Нельзя ли переночевать?

– Куда путь-то держишь и откудова идешь, милый? – спросил Остап, и Ивкин удостоверился: это вопрос пароля.

– Из Столбцов. А вообще с востока.

– Та-ак, – протянул дед. – Стало быть, с востока? – И задумался. – А чего так поздно? Время-то на твоих сколько?

Ивкин вскинул руку с часами к глазам. Было около двенадцати.

– То-то, – сказал Остап. – Ну, проходи, коли так. Долго не шел, – уж тише добавил он. – Жду с самого вечера. Беспокоился…

Собака не лаяла, а шла рядом, помахивая хвостом и засматривая в лицо хозяина. Остап наклонился, ласково потрепал ее и приказал отправляться на место. Пес медленно поплелся в конуру у крыльца, косясь на незнакомца.

– Мне что-то ничего о собаке не говорили, – заметил Ивкин.

– Не знают. Ведь не ходят оттуда… – И Остап головой указал в сторону, откуда явился Ивкин. – Ну, милости прошу в хату. А собака в моем бобыльном хозяйстве большая необходимость. Как же без собаки-то? Сторож хороший, сигнальщик. Ее тут как-то немцы чуть не ухлопали, теперь за километр их чует.

– Заходят? – спросил Ивкин.

– Бывали часто. После крушения-то наехало невесть сколько. Допрашивали. Но дня три, как нету. А ночами совсем перестали. Ночами боятся, и поездов не пускают. А рассветет – поезд за поездом, поезд за поездом… Не успеваешь флажком отмахивать… Так, к примеру, и живу.

Вошли в будку. Остап чиркнул спичкой и зажег лампу-трехлинейку, висевшую над столом. Она закачалась, ее слабый свет вырвал из темноты и его самого, и скудную обстановку жилья.

Направо у входа была плита с двумя комфорками. Стол, заняв почти всю комнатушку, был заставлен грязной посудой, на нем валялись корки хлеба, рыбьи головы и кости. В алюминиевой миске с ополосками плавали окурки. Посреди стола чернел закопченный чугун, покрытый дощечкой. Табуретки вокруг стола стояли в беспорядке, створки самодельного шкафчика, вделанного в стену, распахнуты. На кровати было что-то накидано.

Ивкин снял кепку и повесил на ржавый шар кроватной спинки.

– Ну, вот я и у вас, – со вздохом проговорил он. – А завтра потопаю дальше.

– Завтра… – согласно и раздумчиво отозвался Остап. – Ты извини, милый, за беспорядок, – и он обвел вокруг рукой, – делается нарочно. Чистота мне не с руки. Будет чисто – немцам может понравиться, поселят караул или пост. Скажу больше: клопов завел. Специально за ними в деревню ходил и в коробке принес. Полный коробок. И подавил где попало на стенках, чтобы в глаза бросалось. А по правде-то, у меня ни одного не было.