Константин Иванов – Вернулся я на родину (страница 7)

– Эй, товарищ, не держитесь за кольцо! Парашют распустите в самолете, тогда и прыгнуть не придется. – И после паузы летчик добавил: – Потом не докажешь, как произошло – случайно или умышленно. Это как самострел на фронте будет рассматриваться.

Рука Пекина разжалась. Он положил ее на колено. Ладони были влажны от пота.

«Скорей бы!..»

Вот самолет клюнул, и почти одновременно раздалось два коротких гудка. Зажглась зеленая лампочка, и снова раздался протяжный сигнал. Ох это протяжное гудение!.. Пекину хотелось вскочить и заглушить его. Дверца самолета распахнулась. Стоявший возле груза рванул какую-то ручку, что-то щелкнуло, груз освобождался от крепления и полз к дверце. Вот его развернули, толкнули, и он как-то нехотя перевалил через порог и скрылся в темноте. Тросик резко натянулся – раздался щелчок – и ослаб, загнувшись спиралью.

Один из летчиков посчитал тросики, осмотрел их, сказал: «Все в порядке» и ушел обратно в кабину. Второй, захлопнув дверцу, последовал за ним.

– А я? – сдавленно проговорил было им вслед Ивкин, но летчики, должно быть, не расслышали его – ответа не последовало.

Лампочка погасла. Ивкин снова очутился в темноте. Нащупав занавеску, отдернул ее, посмотрел в окно. Снаружи было светлее. Самолет делал крен и, казалось, шел вверх, как вдруг внизу показались огни. То были костры. Три в ряд и по одному по бокам. Но и они остались позади, когда опять открылась дверь и вышли все те же двое.

– Вот теперь твоя очередь, дорогой товарищ, – сказал недавно предупреждавший Ивкина не держаться за кольцо парашюта. – А то спешил! Всему свое время.

Летчик осмотрел его со всех сторон, потрогал крепление парашюта, нахлобучил до ушей кепку, дружески похлопал по плечу и уже весело продолжал:

– Видать, новичок в этих делах? Ничего! Без привычки трудновато, а привыкнешь – ничего… Некоторые уже по несколько раз окунулись. Туда… – и он кивком показал на дверцу.

– Вам хорошо, у вас почва под ногами, а у меня ее скоро не будет…

– Не бойся, у нас такая же почва, как и у тебя. Даже твоя лучше. Сейчас прыгнешь – и дома… А нам обратно топать… Понял? – многозначительно сказал разговорчивый.

Прогудели два коротких сигнала.

– Ну, готовься, браток. Не забудь считать до трех и дергай. Помни – не раньше! Не то хвостом зацепим, и тогда поминай как звали. А приземляться будешь, смотри, ноги – вместе. Вот так. – Теперь уже показал помалкивавший. – Как только почувствуешь землю – сразу на бок и гаси парашют, чтобы не таскал, а то утянет, обдерет обо что попало – мама родная не признает. Инструктировали, наверно, прыгал…

Самолет накренился. Ивкин нетвердо шагнул к дверце.

«Прыгну сам. Не допущу, чтобы столкнули. Смеяться будут. Михайлову скажут: сдрейфил ваш лазутчик, сбросили вроде тюка… Нет, только сам!»

Раздался сигнал, вспыхнула зеленая лампочка.

И вот перед Ивкиным разверзлась зияющая черная бездна. Рука его сама по себе судорожно схватилась за вытяжное кольцо:

– Счастливо, товарищ! – сказали одновременно оба и слегка подтолкнули.

«Прощайте, друзья», – хотел ответить Ивкин, но тугой поток воздуха плеснул в лицо, не дав заговорить. Он задохнулся, сжал челюсти, начал считать: раз… два… и сильно рванул за кольцо.

Послышался шелест, затем сильный толчок приостановил стремительное падение – он повис, открыл глаза и только сейчас заметил, что прыгал с закрытыми.

– Ну, кажется, все в порядке, – довольно пробормотал он, ощутив легкость и даже невесомость своего тела. Странно, но ему захотелось запеть, засвистеть, закричать.

А внизу все так же горели пять костров, разливая тусклый свет. Тишина была такой плотной, будто кто-то сильно сдавливал уши. Ивкин уже не слышал гула самолета, ушедшего на восток, и думал о том, что летчики сегодня же позвонят Михайлову. «Все в порядке, товарищ полковник, – скажут, – сбросили». Что-то он им ответит? Наверное: «Молодцы, спасибо за службу!»

В темноте стали слабо различаться контуры леса, еле вырисовывающиеся острыми зубцами на фоне ночного неба. Всматриваясь вниз, где в тусклом отсвете костров метались тени, Ивкин готовился к приземлению.

Внизу кто-то суетился, сбивая пламя. Искры разлеталась в стороны. Земля, лес, тени, костры приближались быстро. Ивкин ждал толчка о землю. Все его внимание было приковано к ногам и земле, набегавшей на него. Он помнил, что приземление должно быть правильным, иначе – перелом ног, а тогда уж не до работы.

Он предполагал еще, что его приземление встретит чуть ли не целая рота партизан, а оказалось, встретил-то всего только один молодой вихрастый парень.

– Вот и пришли, – сказал парень, останавливаясь в густых зарослях кустарника, окаймлявшего поляну с редкими березками посередине. – Вам вон туда, – указал он в направлении рощи. – За ней «железка», а потом уж и сами знаете…

– Спасибо, – поблагодарил Ивкин, рассматривая провожатого, в поношенном военном бушлате и кирзовых сапогах.

На нем, хоть была уже весна, лихо, набекрень, сидела шапка-ушанка, из-под которой выбивались непослушные рыжеватые кудри. На груди висел автомат, у пояса подстегнуты две гранаты. И парень с таким же любопытством рассматривал Ивкина, по-видимому зная, куда и зачем тот прибыл. Его взгляд был добрым и сочувствующим, желающим удачи.

– Ну, прощай, друг, передавай привет своим. Бывай!.. – подал ему руку Ивкин и кивнул в сторону леса, из которого они только что вышли. – Может, и свидимся когда.

Больше они не сказали друг другу ни слова.

Глаза парня заблестели. Он несколько раз пожелал счастливого пути и скрылся в кустарнике.

Ивкин остался один. Прежде чем сделать шаг, он бросил взгляд на заросли, куда нырнул вихрастый, осмотрел поляну.

Впереди росли березы и еще какие-то деревья. Справа торчали кочки болота, слева чернел след проехавшей, должно быть, еще осенью телеги и валялись сучья. Пожухлая прошлогодняя трава шелестела под ногами. Позади тревожно шумел старый большой лес, казавшийся пустынным и загадочным.

Что знал Ивкин о тех, кто этой ночью выслал своего товарища, чтобы встретить его и указать дорогу? То, что они – его большие друзья?

Да, пожалуй, только это.

Он не знал ни имен их, ни фамилий. Парень уклончиво назвался Иваном, но чувствовалось, что это вовсе не его имя.

А сколько бы можно сказать им! Сказать, как надеялся на них, когда несколько часов назад садился в самолет. Сказать, как давно восхищался ими, их борьбой, в которой они* не задумываясь, отдают свои жизни.

Впрочем, зачем бы это все говорить, они и так прекрасно знают, как трудна их борьба в тылах у противника. Известны им и песни, которые сложил о них народ. Все знают. И то, что они – гордость непокоренного народа, смелы, решительны, беспощадны, как сама кара народная, к предателям.

Скорее всего, они бы сказали ему: задумайся о себе, друг, ведь и ты не просто боец. Подумай-ка, тебя ждут трудности, может быть, большие, чем нас. Ты – разведчик. Тебе все время держаться скрытно. Это мы держимся все вместе, а ты будешь один среди врагов. Совсем один! Будешь находиться рядом с фашистскими офицерами, полицейскими, изменниками. Будешь разговаривать с ними, улыбаться им, пожимать им руки.

Но к открытым действиям против них ты не перейдешь. Не имеешь права. И тебе будет трудно, очень трудно. Живя среди врагов, ты окажешься свидетелем их зверств, горя и страданий народа, а не сможешь мстить немедленно и в открытую, ибо обязан помнить: разведчик! – задача твоя особая, и лишь в самом крайнем случае, когда не останется выхода, можешь воспользоваться оружием. Так что вот, брат Ивкин, оружие свое, если оно у тебя имеется, ты припрячь, оно тебе ни к чему, врагов много ты не настреляешь, оставь это дело нам и живи себе в городке, работай там, как тебя учили, мы тебя не знаем, а ты нас! И прости, товарищ, за то, что не погостил ты среди нас в нашем лесу.

Выбравшись из кустарника, Ивкин обошел небольшой бугор, на который хотел было уже подняться, чтобы пошире взглянуть на местность, но не сделал этого из предосторожности. Кто знает, возможно, враг уже давно подстерегает его. Светало.

Слегка пригнувшись, Ивкин перебегал от куста к кусту. Впереди открылась равнинка. Он подумал, что пересечь ее можно будет только с наступлением сумерек, затем незаметно добраться до видневшейся вдалеке рощицы, а там – и до будки железнодорожного обходчика. Шорох листьев, утренняя возня птиц в ветвях, щебет – все настораживало, и рука невольно тянулась в карман, хотя пистолета там не было.

Так и явится он в город, как есть, в кепчонке и этом потрепанном пальто без пуговиц – в том самом, которое недавно носил некто Константин Петрович Кузьмин, по профессии автомеханик, а по должности машинист железнодорожной водокачки станции Столбцы. Его документы лежат в нагрудном кармане.

Вот тогда надо будет держать ухо востро. Один-единственный необдуманный шаг, или жест, или нечаянно оброненное слово могут бесповоротно решить его судьбу. Разговор будет коротким…

Но нет, он не Ивкин больше, он – Кузьмин со станции Столбцы, а история его такова.

После взятия Гомеля осенью прошлого года он бежал и обосновался в Столбцах. Помог полицай Васюков, старый его приятель по работе в гомельском гестапо. В Столбцах работал машинистом на станционной водокачке и по заданию штурмбанфюрера Швальбе вошел в партизанское подполье и предал его. Он полагал уже, что это сошло ему с рук, но в одну из мартовских ночей, когда дежурил на водокачке, на станцию был совершен партизанский налет. Удалось скрыться, а Васюков погиб. Полтора месяца пришлось отсиживаться у одной молодайки, которую позднее убил топором, заподозрив, что она намерена выдать его партизанам.