Константин Иванов – Вернулся я на родину (страница 3)

– Мне очень жаль, Костя… Ты скрыл, что в письме домой просил мать узнать адрес… – Консул взял со стола и, повертев в руках бумажонку с каким-то штампом, прочел:

– Евгении Владимировны Саратовой. К твоему счастью, эта Саратова оказалась человеком чистейшей биографии и обо всей той истории, которую так путано поведал тебе Хохфельд, она никогда не скрывала, а изложила ее в своем партийном деле. Да, у нее сын в Германии. Так что ж из того?! Да и Хохфельд твой был действительно правдив, и возможно также, что движет им светлое сыновнее чувство, что он ничего не имеет в виду, кроме свидания с матерью. Все это так. Но меня все же удивляет, как мог ты просить в письме… Ты что, не знаком с порядком, мальчик? – понизил голос консул. – А результат? Результат таков: приходится за тебя краснеть… Ты, кажется, просишься в отпуск? – поднялся из-за стола консул. – Что ж, я пожму тебе руку. Поедешь. Передай привет Анне Дмитриевне.

Ивкин все понял. Но он начал было оправдываться. Консул же только кивал и, когда Ивкин кончил говорить, снова сел и вплотную вместе с креслом подвинулся к столу, прихлопнув по нему ладонью в подтверждение того, что пускаться в рассуждения считает излишним – решение принято.

– Советую одно: не появляться в той автомастерской. Так будет лучше. А машину сдай. Сдай и упаковывайся.

День был ясный, долгий. Переваливало на вторую половину июня. Со своими шоферскими делами, со сдачей машины второму шоферу консульства Ивкин справился до обеда. А во второй половине дня ему были заготовлены документы. Так что время выезда зависело только от теплохода на Ленинград.

Ближайший отходил через два дня, и эти два дня показались Ивкину совершенно опустошенными. Все два дня у него ломило голову и в нее хлынуло столько мыслей, сколько, пожалуй, не бывало за всю жизнь.

Ему помнится, как лежал он на диване в своей комнате во флигельке, примыкавшем к зданию консульства со двора, и, накрыв подушкой голову, раздумывал над случившимся. И дернуло ж его просить в письме мать справиться в Ленинграде о какой-то Саратовой. Мало ли под каким соусом завязывают знакомство шпионы!.. В общем, теперь все! И еще хорошо, если все. Может, начнут таскать куда следует. Этого не хватало!.. А что он будет отвечать? Отвечать надо просто, говорить, как получилось, как познакомился с Хохфельдом и как тот рассказал ему, что мать у него в Ленинграде и что хорошо бы узнать ее адрес. Вот и попытался узнать, помочь. Разве совершено преступление?!. Преступления, конечно, он никакого не совершал, никто его не осудит, однако…

Удивительно, как буквально за несколько часов изменилось к нему отношение в консульстве. Обычно бывало иначе: уезжавшего на Родину одолевали разными просьбами. Один просил обязательно заглянуть к родне; другой – привезти книжную новинку, которую здесь днем с огнем не сыщешь; третий передавал домой безделушку в подарок ребятам. Но сейчас желали лишь счастливого пути. И только. Сдержанно пожимали руку, сдержанно улыбались, и почему-то никто-никто не настаивал забежать при случае на минуту по такому-то адреску!

Спустя два дня Ивкин подходил к трапу теплохода, отправлявшегося прямым рейсом на Ленинград. Провожал только шофер, которому он сдал машину. Но и с ним разговор не клеился.

Больше касался марок автомобилей: обсуждались скорости, низкая или нормальная посадка, какая машина сколько жрет горючего… Лишь в самый последний момент, когда уж они пожали друг другу руку, провожавший – а он был щупловат, не по-шоферски скроен, из тех, кому другие шоферы вечно помогают искать потерявшуюся искру, – спросил так, словно бы вопрос долго мучил его и наконец вырвался.

– И куда ж ты теперь, Ивкин?..

– Как куда? – удивленно, вопросом на вопрос отвечал Ивкин. – Как это куда? Дипломата из меня не получилось – но это еще ничего не означает, хоть и факт. Баранку из рук не вырвут?.. Пойду в ломовики. Это вернее, чем какого-нибудь там возить…

– Ломовиком лучше, – кивнул провожавший. – Груз спокойнее. Не политику возишь.

Это было все, о чем они поговорили. Теплоход отвалил от пирса, за бортом захлюпала мелкая волна, забурлила под могучим винтом, и поплыл, начал удаляться чужой город с чужими улицами, заводами, фабриками, магазинами, парками… Потом стало казаться, что теплоход остановился, появилось странное ощущение, а скорее, домысел, что земной шар поворачивается под ним и повернется другой стороной, где перед взором вдруг окажется родной Ленинград, милые сердцу люди, проспекты, сады, дымы из труб… И мать. Но она не встретит в порту, он не дал знать. Так пусть же – как снег на голову!..

Ивкин пил в ресторане черное бархатное ленинградское пиво, бродил по палубе, потом спустился в каюту и не вышел из нее до самого Ленинграда, лежа читал томик Нексе, часто откладывая книгу и задумываясь над тем, что, собственно, только теперь как следует знакомится со скандинавами и писателем, с их жизнью – работает, заглядывает в их дома, – а до этого только и делал что ездил заученными маршрутами мимо них, и авторемонтная мастерская была, пожалуй, единственным местом, где ему удавалось задерживаться…

А весенний дождь все лил и лил. Колпак от колеса раздавленного немецкого „шеврале“ наполовину наполнился водой и больше не позванивал под косыми и острыми струйками. Машин не было. Шинель на Ивкине промокла насквозь, отяжелела, а новенькая портупея отсырела и потемнела.

Похожий на фанерный кубик на колесах, „виллис“ будто вырос перед Ивкиным и, притормозив, словно ощупывая под собой почву, начал осторожно спускаться с шоссе в объезд развороченного промежутка, но не рассчитал и попал по правое крыло в яму, полную глинистой жижи. Он зажужжал, подергался взад-вперед и стал как вкопанный.

Открылась заделанная фанеркой с маленьким стеклышком-оконцем дверца, и вылез боец-шофер. Он поспешно обежал машину, заглянул под колеса, мгновение постоял в раздумье, вытащил из-под сиденья лопату и принялся подкапывать под передним буфером.

Оказия с „виллисом“ была как нельзя кстати для Ивкина, и он тотчас подошел.

– На Ленинград, что ль? – спросил он шофера.

Тот мельком взглянул на него и, зная наверно, что сейчас последует просьба подбросить, кивком указал на кабину.

– Товарищ командир, – теперь уж обратился Ивкин к сидевшему в ней человеку, еще не видя, к кому именно, – если на Ленинград, не подбросите ли? Из госпиталя…

Из кабины показалось плечо с полковничьим погоном. Ивкин вытянулся, ожидая, что вот-вот будет сказано и еще что-нибудь в том же роде, после чего он возьмется за лопату, а шофер сядет на свое место, но остолбенел: перед ним был командир батальона Михайлов, его командир по действительной службе.

– Ба-а!.. – утробно, как в бочку, пробасил полковник, тоже узнав Ивкина. – Вот уж истинно что делают фронтовые пути-дороги! Да как это, откуда? Из госпиталя, говорите… А ну давай с новыми силами за лопатку! – сбиваясь на „ты“, проговорил полковник. – Давай, давай, обеспечивай местечко в „козле“. Ну и ну-у!.. – прогудел он» качая головой. – А не забыл свой снежок? Помнишь про снежок-то?! – крикнул он.

– Помню, товарищ полковник! – ответил Ивкин, уже орудуя лопатой. – Такое не забудешь.

– То-то! – смеясь, погрозил Михайлов. – А до меня доходил слух, что ты будто бы в дипломатах ходишь. Ну, думаю, пошел парень в гору. Дай бог память, кто это мне говорил?.. И вот, на тебе, – встреча!

При упоминании о снежке Ивкин улыбнулся. Это действительно он залепил круто скатанным и заледенелым в ладонях снежком в биографию кандидата в депутаты, расклеенную на заборе перед выборами. Залепил нечаянно, когда целился в кого-то из товарищей, такого же сержанта, каким был сам когда-то в тридцать седьмом. Высыпали они из столовой и, пока не построились, лупили друг друга снежками. А случилась вон какая неприятность: снежок так и влип в биографию, разорвал портрет Михайлова – их командира, за которого голосовал целый округ! Вызывали тогда Пекина, подозревали в чем-то, допытывались, например, откуда он так хорошо знает немецкий язык… Спасибо самому Михайлову, поговорил он с кем-то, а потом и с Ивкиным и, помнится, смеясь, спросил;

– За что же ты меня так, а? Теперь уж наверняка забодают на выборах…

Только тогда Ивкина оставили в покое.

После пятнадцатиминутной буксовки «виллис» наконец выкатился из засосавшей его жижи и пошел на большом ходу к Ленинграду. Ивкин боком полулежал на каких-то мешках, рассказывал Михайлову о себе – немного о том, как работалось за границей и почему был отозван оттуда, о том, что сошел с теплохода в Ленинграде в то самое утро, когда началась война, и всего только два денька удалось побыть дома – поехал в Москву и явился в наркомат. В Москве и мобилизовали. Послали в стрелковую дивизию переводчиком при помощнике начальника штаба по разведке. Сыграла роль рекомендация наркомата. Нашлись в нем люди, инциденту с письмом не придали значения. С тех пор воюет в штабе. Да вот ранило, можно сказать, случайно.

– Женат? – спросил Михайлов, все время внимательно слушавший его, и вспомнил смышленого сержанта, который успел до службы окончить автодорожный техникум, знал немецкий язык и при желании сумел бы быстро продвинуться на военном поприще.

– Как-то не успел, товарищ полковник, – с виноватым смешком ответил Ивкин.