Константин Иванов – Вернулся я на родину (страница 2)
Иногда консул спрашивал, что пишет Анна Дмитриевна. А иной раз всю дорогу твердил одно и то же: «Надо учиться, учиться надо, надо учиться! Автодорожный техникум у тебя за плечами – мало! Инженеров нашей стране надо побольше. Вот отвозишь меня положенный срок, и махай в какой-нибудь институт, чтобы наша с отцом твоим старая затея по мотостроению не пропала даром!..» И, по-своему перефразировав стихи полунапевал слабым тенорком:
После короткой паузы спрашивал: «Когда у тебя кончается срок работы? В мае? В июне? Так вот, ни дня не задержу, поезжай и учись!»
Но в тот раз, когда слетел колпак, Ивкин ехал один, и флажок на правом переднем крыле машины был запеленат кожаным чехольчиком. Спешил Ивкин в авторемонтную мастерскую, специализировавшуюся на «шевралетах». Уж который год машина проходила в ней профилактику. Тамошние автомобилисты знали дело отлично. Особенно один из них, молодой немец, по фамилии Хохфельд. Был этот Хохфельд недавно автомобильным гонщиком у себя в Германии, да покалечился так, что плюнул на спорт.
Он появился в мастерской несколько недель назад. Не женат и, пожалуй, ровесник Ивкину. Отец у него где-то в Данциге или в Дрездене – Ивкин не уяснил, понял только, что какой-то коммерческий воротила, хотя и инженер, а больше тяготеет к коммерции, что после аварии на гонках попытался пристрастить сына к одному выгодному делу, и тот будто бы уже втянулся, да вдруг совершил глупую манипуляцию в купле-продаже чего-то и сколько-то там тысяч марок пустил в трубу. Словом, отец поспешил поскорее избавить сынка от тягот коммерческой жизни, довольно громко и скандально поговорил с ним, в результате Карл сделал обиженный жест, махнул вот сюда, к скандинавам, на свои хлеба.
Ивкин узнал это из третьих или четвертых уст. Хохфельд ухлестывал за одной смазливой шведкой и рассказывал ей о себе. А она – своему брату, мойщику машин в мастерской. А мойщик – второму шоферу консульства, научившемуся бойко болтать по-шведски.
Сама история ничем не заинтересовала. Ну Хохфельд и Хохфельд – немец, толковый специалист по автоделу. Совсем иное заставило Ивкина относиться к нему не как к другим работникам автомастерской, и скоро их шапочное знакомство перешло в обыкновение беседовать при встречах. Ивкин неплохо знал немецкий. Знания дались ему как-то шутя, тогда еще, когда мать отправляла его летом на каникулы к родственникам в деревню под Кингисепп, где он играл вместе с ребятишками остзейских немцев. Ивкин обнаружил, что пятерки по немецкому языку в школе обеспечены ему навечно, и случалось, что даже выступал на вечерах с чтением стихов Бехера. В общем, в немецком он оказался вторым докой после учителя.
Это обстоятельство и сыграло свою роль. Хохфельд с Ивкиным частенько усаживались поболтать и хоть особенно не засиживались, а все же кое-что узнавали друг о друге. Скучно не бывало. А после того как Хохфельд сообщил, что наполовину русский – мать его была русской, да к тому же из Питера, и, по всей вероятности, жива до сих пор, – Ивкин окончательно расположился к нему, но все же смотрел на него, как на заманчивую книжку, которая хоть и интересна, а шут знает, правдива ли?
По-видимому, Хохфельд не лгал. И после того как сказал, что мать у него русская, Ивкину сразу бросилась в глаза мягкость в чертах немца, и он даже подумал как-то об извечной особенности русских матерей передавать ее своим детям по наследству.
Так вот что рассказал Хохфельд, когда они однажды меняли покрышку у машины и разговорились, пока вулканизаторщик искал прокол в шине и ставил латку.
Хохфельд не помнит ни матери, ни родни с ее стороны, ни города, где родился. Это и естественно: ему едва минуло четыре года в восемнадцатом… От тех пор у отца остался один лишь бобровый воротник с драпового пальто, да и то, кажется, его побила моль, и он, наверно, выброшен. Так что теперь у отца не сохранилось ни одной вещи, которая бы напоминала ему о России, о тех временах, когда он был представителем фирмы «Зингер и К°», если не считать Карла, сына от русской.
– Что же все-таки случилось? – спросил Ивкин.
– А вот слушай. Только не пытайся выяснить подробности – я их сам не знаю, отец ещё ни разу не отличался разговорчивостью по этому поводу. Так вот слушай… Он женился в тринадцатом на русской. А в четырнадцатом в их квартире на каком-то петербургском канале заорал и начал пачкать пеленки я, их кляйне киндер. Потом… – И Хохфельд задумался, будто припоминая что-то, но махнул рукой. – Впрочем, припоминать мне не приходится, а все со слов отца и согласно старушке истории… Потом – война. Немецких подданных по шее из России. Надеюсь, тебе известно, а мой фатер в июне четырнадцатого мотался с зингеровскими фирменными делами по вашим городам и застрял, кажется, в Пс-Копфе.
– В Пскове, – поправил Ивкин.
– …И прожил там под надзором года три с лишним. Мать моя к нему приехала. А дальше – туман. Когда в восемнадцатом войска кайзера взяли Пс-Копф, между отцом и матерью что-то произошло. Что – он мне не говорит. Только привез он меня в Германию, и вот, сам видишь… А я мог быть русским.
– А мать не помнишь? Какая?.. Имя?.. Может, фамилию?..
– Евгения Владимировна Саратова.
– Город у нас такой, Саратов, – сказал Ивкин. – А может, карточка есть, адрес?..
Хохфельд медленно полез в грудной карман и, вытащив бумажник, вынул из него потрепанную фотографию. Она была настолько старой, выцветшей, что ничего нельзя было разобрать.
– Это в Пс-Копфе в восемнадцатом. Мать со мной. Я на руках, видишь?
– Да-а… – качнул головой Ивкин, вглядываясь в фотографию. – Сверток какой-то, кулек. А больше ни одной?..
Хохфельд молча взял из его рук фотографию и осторожно положил ее в бумажник, потом хлопнул по нему ладонью и, отправляя обратно в карман, вздохнул:
– Вот так-то, Ивкин! А про адрес что я тебе могу сказать? На каком-то канале в Ленинграде родился…
– Мог бы в Берлине в наше посольство обратиться, установить – жива ли. Да и через нас здесь можно бы… Поговори-ка с консулом. Поговори, – предложил Ивкин.
Хохфельд щелчком выбил из пачки сигарету, прикурил от пляшущего синего огонька зажигалки и, щурясь в табачном дыму, пристально поглядел на Ивкина.
– Ты что, ребенок?! Стоило мне нажать кнопку в подъезде вашего посольства в Берлине, как… – он не окончил фразу. – Ты имеешь представление о чистоте арийской крови? Установили бы, что у меня мать русская, и уж будь покоен, доказали бы, что большевик и отец мой, Рудольф Хохфельд, вовсе не честный дрезденский коммерсант, а настоящий красный, завербованный большевичкой в восемнадцатом, когда базарил зингеровскими машинками в России. Знаешь какая бы каша заварилась! Нет уж, – и Хохфельд несколько раз отстранил от себя ладонями воображаемые неприятности, которые могли навалиться в результате необдуманного шага, – нет уж, ни к чему. С меня вполне достаточно снов, которые вижу… Я сердечно благодарен фрау Розе Шарлотте фон Фрейденрайх, своей мачехе, она еще в двадцатом, когда отец женился на ней, сказала: «Отныне, Карл, ты мой сын, потомок рейнских юнкеров, и учись играть на пианино „Стражу на Рейне“. Представляешь, – тронул Хохфельд колено Ивкина, – теперь мы с отцом как за каменной стеной! Кровь фон Фрейденрайхов не подлежит переливанию из пробирки в пробирку с целью установления, арийская ли? Понимаешь теперь, какое дело!.. Что же касается твоего предложения обратиться не через посольство в Берлине, а через здешнее консульство, то, прости, ты и тут наивен, как все русские. Это у тебя от добросердечности. Я и себя иной раз ловлю… Наверно, от матери… А положение таково: я – немец, германский подданный здесь, в чужой стране, обязан действовать только через свое посольство. Ваше консульство снесется с нашим посольством, как только я обращусь, и посредничать между мной и матерью не будет. Все это очень ясно само по себе, и достанусь я кому следует тепленьким.
Докурив сигарету, Хохфельд далеко отшвырнул ее.
– Значит, Саратова Евгения Владимировна, – вслух повторил Ивкин, как бы запоминая имя матери Хохфельда, – Саратова. Вот поеду в отпуск, может… – И, сдвинув кепку на затылок, принялся листать купленный по дороге журнал.
– Это дело другое. Как знаешь… Но лучше не надо. Я слышал, что и у вас там придираются, если обнаружат родственника за границей.
Ивкин сделал вид, будто не расслышал.
Он не скрыл разговора с механиком из автомастерской немцем Хохфельдом – рассказал консулу день или два спустя, когда они ехали в машине.
Консул долго не отвечал. Потом положил руку на плечо Ивкина:
– Может, правду говорит твой механик. А может, ловкая выдумка. Тебе не следует забывать, кто ты, кем работаешь, кого возишь. Все это надо помнить тебе, и уши держать, как говорится, топориком… Топориком, торчмя! – уточнил он и, сузив ладони, вытянул перед собой. Поменьше веди так называемые задушевные беседы. Особенно с немцами. Их теперь в каждой стране понатыкано ровно столько, сколько считает необходимым третий рейх. Мне очень жаль, Костя… – И больше консул уж не возвратился к теме разговора.
Прошло сколько-то времени, и вдруг однажды утром он вызвал Ивкина к себе в кабинет и начал как раз с той же фразы, которую не закончил в машине: