Константин Иванов – Вернулся я на родину (страница 1)

Михаил Скороходов, Константин Иванов

Вернулся я на родину

© Скороходов М. А., 2026

© Иванов К. И., 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Глава 1

Всему приходит срок.

Зажила рана и у лейтенанта Ивкина. Розовой пленкой затянуло рубец на ноге, и по утрам, водя по нему пальцем, он все явственней ощущал, как спадает воспаление и рубец твердеет. Теперь уж надо было ждать, что вот-вот главный врач госпиталя положит ему на плечо свою прохладную, бледную докторскую ладонь и скажет с бодрой ноткой в голосе: «Ну давай вперед на Запад, молодец!..»

Тогда Ивкин набьет вещевой мешок сухим пайком, затянет его потуже под самое горлышко и с предписанием прибыть в штаб армии не спеша выйдет сперва на дорогу, вьющуюся между низкорослых сосенок, окруживших приспособленный теперь под госпиталь бывший пионерский лагерь, пройдет полем до железнодорожного разъезда, над которым торчит семафор с перебитым крылом, и остановится на переезде возле свернутой набок будки стрелочника. Да, но, когда будет получать сухой паек, от табака, конечно, не откажется, хоть и не курит, возьмет и раздаст в палате ребятам. Пусть помнят.

Выйдя к будке, он оглянется с железнодорожной насыпи назад и запомнит место – эти необозримые лесные дали, затуманенные на горизонте дымкой, ведущей взор в бесконечность, в сказочный древний мир русской природы, глубоко вздохнет и зашагает в сторону Ленинграда. Зашагает прямо по насыпи, по шпалам, и перед ним не будут голубовато поблескивать, отражая синеву неба, рельсы – их попросту нет, они сняты немцами и увезены.

День будет солнечным. Над насыпью начнет дрожать марево. От шпал потянет запахом смолы, мазута и горелого антрацита. Лишь главного не увидит глаз: рельсов. А будь они, Ивкин даже попробовал бы пройтись по одной, торопясь и балансируя, как, бывало, в детстве. Подурачился бы. Может, еще приложил бы ухо к рельсу, чтобы услышать далекий певучий шум невидимого поезда, как когда-то богатырь в сказке припадал ухом к матери сырой земле и, слыша за горами, за долами топот копыт коня недруга, точил булатный меч и седлал вороного коня, готовясь к смертельной схватке.

…Уж далеко позади и разъезд и семафор с перебитым, свисавшим крылом. Ивкину предстояло пройти по шпалам километров пять, а потом свернуть влево и протопать еще столько же. Там шоссе на Ленинград. Он выйдет на него, проголосует – и все будет в порядке: какая-нибудь из машин подбросит, и к обеду он подкатит к Дворцовой площади. А дальше машина не потребуется. От Дворцовой до дома долетит как на крыльях!

По обеим сторонам насыпи желтели суглинком воронки от бомб, наполненные талой весенней водой, еще не успевшей зацвести, и в нее гляделись вперемешку молодые березки и елочки, опаленные взрывной волной.

Иногда, заглядевшись, Ивкин спотыкался о шпалы и щебенку, которая, шурша, скатывалась с насыпи и с бульканьем падала в воду.

Сапоги Ивкин начистил в госпитале так, что самому небу не стыдно было отразиться в них. По этим хромовым, пошитым с некоторой изящностью сапогам, по плотно подогнанной в плечах двубортной шинели и аккуратно положенным погонам и петлицам, по ремням, не утратившим блеска и хруста, было видно, что лейтенант – штабной деятель и, передовая далеко не его стихия. Да и сам Ивкин чувствовал на себе понимающие взгляды. Не однажды ему случалось выслушивать обидные упреки в свой адрес: «Нет, ты скажи, живого Ганса ты видел?.. Ты видел фрица-то живого?..» Чаще всего это говорилось на продпункте, стоило только ввязаться в историю и урезонить какого-нибудь взводного, который, подвыпив, возвращался из госпиталя, или же танкиста, пригонявшего танки на ремонт.

Но и в госпитале один капитан-батареец сказал: «Небось шальным осколком тебя задело». А что было ответить? Не рассказывать же, как сутками напролет допрашивал пленных гитлеровцев и раскалывал такие крепкие орешки, что и сам диву давался, откуда у него вдруг появился такой талант «шпрехать» по-немецки и вникать во всю подноготную. Он, брат, не пулями и не снарядами разговаривал с немцами на расстоянии, а на человеческом языке, да еще с индивидуальным подходом к каждому паршивому ефрейтору, чтобы тот выложил все начистоту, как там и что задумывает его гитлеровское начальство.

Нет, незачем было доказывать каждому. К тому ж и нельзя: рот лишний раз не откроешь, ведь в разведке работаешь, молчок!.. А то, фрицев в глаза не видел! Скажут же!..

Воздух был по-весеннему густ и пахуч, отдавал тянувшей из леска прелью. Чечётки со щебетом срывались с метелок сухой прошлогодней полыни, трепетавшей под ветерком на обочинах насыпи, и стайками отлетали все вперед и вперед по ходу движения Ивкина. «На север», – подумалось о них.

Он миновал группу связистов, ровнявших телеграфные столбы и натягивавших провода. Пройдя дальше, увидел, что тут они уже натянуты, и услышал их глухое гудение. Потом впереди вырисовался попыхивающий белым парком паровоз – это подразделение железнодорожного батальона укладывало рельсы: все ближе становился стук кувалд и кирок, позвякиванье и скрежет лопат о щебенку.

Проходя мимо, он спросил не то у лейтенанта, не то у капитана (нельзя было разобрать – лишь на правом погоне остались две звездочки поперек, скособоченные досками, которые он носил наравне с бойцами), какой это километр от Ленинграда, и, получив ответ, тотчас же задал вопрос и о шоссе: далеко ли отсюда?

– Вот протопаете еще два километра, а там надо сразу спуститься с насыпи и по бревёшку перейти речку, а после все прямо и прямо по тропке, – объяснял ему сапер, размахивая огромными грязно-коричневыми от ветра и солнца руками.

– Ну чего встали! – прикрикнул он на солдат, которые опустили кирки в надежде перекурить, послушать разговор командиров. – Давай, давай, ребята! Фриц этого самого «давай-давай» не любит! – И первым взялся за веревку с крюком на конце, чтобы подтянуть рельс в стык.

– Не балует начальство куревом-то. Экономить приходится, – пошутил Ивкин.

– Вот именно, – отозвался все тот же сапер. – Норму не увеличивает. Не учитывает, что на ветру курим, и табак горит как порох. А про Ленинград что тебе сказать… Будешь там, сам увидишь.

Когда Ивкин добрался до шоссе, пошел мелкий спорый дождик. И хотя был он теплым, по-мартовски ароматным, на душе помрачнело, сердце сжалось, словно кто-то сильный схватил его в пятерню.

Сколько бы последнее время он ни писал матери – все оказалось напрасным. Служили с ним земляки-ленинградцы и тоже – сколько ни писали – не получали ответов. И жива ль его старушка, Ивкин не знал. Но из госпиталя все же черкнул, что теперь уже рядом и урвет времечко, навестит. «Жди. Скоро увидимся».

Участок шоссе, на который он вышел, был избомблен; невдалеке спуск петлял между изуродованными кузовами автомашин, брошенных немцами при отступлении, рваными резиновыми окатами, передними и задними мостами, горелыми кучами какого-то бумажного хлама, битым стеклом и расплющенными консервными банками. Место выбрал Ивкин как нельзя лучше: тут ни один шофер быстро не погонит.

Ивкин встал возле спуска в ожидании какой-нибудь попутной машины.

А дождь усиливался. Теперь он лил и лил острыми, как иглы, струйками. Под ними в двух шагах от Ивкина тонко позванивал никелированный, еще не поржавевший, целехонький колпак автомобильного колеса. Ивкин поддел его носком сапога, и колпак, звеня и кувыркаясь, покатился по булыжнику шоссе, мелькая красной надписью марки машины, которой когда-то принадлежал. «Шеврале», – прочел Ивкин, взглядом поискал на автомобильном кладбище машину этой марки и вскоре различил рассеченную надвое, с вывороченным, как и нарочно не удастся, рулевым управлением.

А ведь несколько лет он водил такую же… Если бы не колпак, поддетый ногой, пожалуй, и не вспомнил бы. Тогда колпак тоже покатился по мостовой точно с таким же звоном, как сейчас…

…Он покатился и улегся на тротуаре. Полицейский, стоявший на перекрестке улицы, жезлом подал Ивкину знак остановиться. Но, подойдя, увидел, что имеет дело с дипломатической машиной, откозырнул и сам принес колпак с тротуара.

Это произошло в мае или даже в июне три года назад, а кажется, что давно-давно, чуть ли не в юности. Много с того времени пережито и так были полны все эти годы событиями! Война не укорачивает, а удлиняет время…

Ежедневно к девяти утра, в хорошо сшитом костюме асфальтового цвета, при галстуке, в серой кепке, он был всегда наготове по первому вызову консула подать машину.

Консул, которого он возил, был пожилым человеком, немногословным и всегда задумчивым. Он тоже был ленинградцем, до революции литейщиком Обуховского завода и хорошо когда-то знал отца Ивкина, работал с ним. Знал он и мать, Анну Дмитриевну. Году в тринадцатом – четырнадцатом даже ухаживал за красивой Нюркой с Путиловского и, возможно, женился бы на ней, да помешала тюрьма за революционное подполье, а потом – ссылка. Что-то отеческое проглядывало в его обращении с Ивкиным, и, конечно, Ивкин попал к нему на работу за границу не без его протекции.

По каким-то неотложным делам они почти каждый день выезжали из решетчатых железных ворот консульства, и красный флажок на правом крыле машины резко бился на скандинавском прохладном ветерке с фиордов. Консул не придерживался этикета. Он садился рядом с Ивкиным и смотрел из-под очков вперед, как казалось, только на флажок. Ни о чем особенном и серьезном он не разговаривал, а все больше вспоминал о прошлом, об отце Ивкина и себе самом, о том, как однажды, поддавшись соблазну заиметь мотоцикл, собрали они нечто наподобие «козла», и этот «козел» стрелял у них сизо-серым вонючим дымом, завез куда-то в сторону Парголова и – ни туда ни сюда; пришлось нанять ломовика, который и доставил им домой такую вот чудо-технику.