Константин Хайт – Эльдорадо Педро де Вальдеррамы (страница 8)

Вальдеррама не ответил сразу. Он смотрел на дорогу, на камни, на облака впереди.

— Запиши, — сказал Педро. — Первый день. Вышли из Кито на рассвете. Двести испанцев, индейцы-носильщики, мулы. Дорога каменная, подъём крутой. К полудню достигли первого перевала. Воздух тонкий, дыхание тяжёлое. Никто не отстал. Идём дальше.

Пиши дословно, как я сказал. И не приставай ко мне больше.

Хуанчо торопливо записывал. Педро смотрел, как перо скользит по бумаге. Буквы. Слова. Хроника.

К вечеру ветер усилился. Он дул с востока, холодный, влажный, пахнущий дождём и лесом. Педро поднял голову — облака надвигались, тёмные, тяжёлые. Скоро начнётся буря.

Рохас остановил колонну у скалы, где был небольшой выступ — подобие навеса. Солдаты сгрудились под ним, индейцы разложили тюки. Педро помог растянуть брезент, закрепить углы камнями.

Ветер рвал ткань, стремился сорвать её и унести вдаль. Педро держал край, пока другие вбивали колья. Хуанчо стоял рядом, прижимая сумку к груди.

— Убери бумаги, — сказал Педро. — Промокнут — не прочтёшь.

Хуанчо спрятал сумку под плащ.

Буря началась внезапно. Ветер взвыл, ударил в скалу, отразился эхом. Дождь хлестнул — холодный, острый, как ледяные иглы. Педро пригнулся, натянул плащ на голову.

Вода стекала по лицу, попадала в глаза, в рот.

Хуанчо прижался к скале, дрожа всем телом. Педро подвинулся ближе, закрыл его плечом от ветра. Молодой писарь посмотрел на него благодарно, но ничего не сказал — слова уносило ветром.

«Нянчусь с ним…», — подумал Вальдеррама недовольно, но почему-то не отодвинулся.

Буря длилась до ночи. Потом стихла так же внезапно, как началась. Ветер утих, дождь прекратился. Остались только капли, стекающие с камней, и тяжёлое дыхание людей.

Педро выпрямился, огляделся. Колонна цела. Никто не сорвался в обрыв, никого не унесло ветром. Рохас обходил отряд, проверяя людей.

Педро видел, что капитан доволен. Первое испытание пройдено.

Диего подошёл, стряхивая воду с плаща.

— Весёлое начало, — сказал он.

— Это ещё не начало, — ответил Педро. — Это только дорога.

— А когда начало?

— Когда закончатся горы.

Диего усмехнулся.

— Тогда я подожду.

Он ушёл. Педро остался у края навеса, глядя на восток. Облака рассеялись, и между ними проглядывали звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные.

Педро знал — они будут светить, когда колонна дойдёт до джунглей. И когда вернётся. И когда всё закончится.

Хуанчо вытащил бумаги, проверил — сухие. Он посмотрел на Педро.

— Записать про бурю?

— Запиши, — сказал Педро. — Первый вечер. Буря на перевале. Ветер с востока, дождь холодный. Никто не пострадал. Идём дальше.

Хуанчо писал. Педро слушал царапанье пера. Звук успокаивал — напоминал, что есть порядок. Есть слова. Есть хроника.

Рохас подошёл, встал рядом. Он смотрел на восток, как и Педро.

— Завтра пройдём ещё один перевал, — сказал капитан. — Потом спуск. Через три дня — джунгли.

— Хорошо, — ответил Педро.

— Ты готов?

— Я всегда готов.

Рохас усмехнулся.

— Поэтому ты здесь.

Он ушёл. Педро остался один. Он смотрел на звёзды, на облака, на тёмные склоны гор.

Педро сел у костра, протянул руки к огню. Пламя грело, но не согревало. Холод шёл изнутри — от усталости, от страха, от понимания, что дорога только началась.

Диего протянул ему миску с похлёбкой. Педро взял, отпил. Горячо, солёно, невкусно.

Рохас сидел напротив, смотрел в огонь. Его лицо было спокойным, но Педро видел напряжение в плечах, в сжатых кулаках. Капитан тоже боялся, но не показывал. Хороший начальник. С таким есть шанс.

Фрай Томас сидел в стороне, читая молитвы. Его голос был тихим, монотонным. Педро слушал, не вникая в слова.

Он поднялся, отошёл от костра, встал у края обрыва. Ветер дул в лицо, холодный, влажный.

Хуанчо подошёл и встал рядом.

— Дон Педро, почему вы здесь? — спросил он тихо. — Почему идёте?

Педро посмотрел на него, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Вот приставучий тип.

Но Хуанчо ему нравился. Ему вообще нравились люди, умеющие писать.

— Потому что иначе умру в долгах, — сказал он. — В Кито. В нищете. Без имени.

— А здесь?

— Здесь умру с именем. Или вернусь с золотом.

Хуанчо понимающе махнул рукой.

— Я запишу это, — сказал он.

— Запиши, — ответил Педро.

Он повернулся, пошёл обратно к костру. Хуанчо остался у обрыва, смотрел на восток.

Страх и надежда

Педро опустился на корточки у костра, протягивая руки к пламени. Вечерний холод спускался с гор острыми когтями, пробирал сквозь потёртую шерсть сюртука. Вокруг, на каменистой площадке первого привала, расположились полтора десятка костров — красные пятна в сумерках, окружённые силуэтами солдат. Запах дыма смешивался с запахом конского пота и влажной земли.

— Погибнет половина, — сказал кто-то слева. Голос был молодой, неуверенный. — Как при Писарро. Двести двадцать тогда вышло, меньше сотни вернулось.

Педро не поднял голову. Он знал этот разговор. Слышал его в Куско, в Лиме, в десятке таверн между Кито и побережьем. Одни и те же слова, разные губы.

— Четыре тысячи индейцев взяли, — продолжал голос. — Почти никто не выжил. Джунгли съели их. Река съела. Голод.

— Заткнись, Алонсо. — Второй голос, старше, грубее. — Писарро искал не там. Мы пойдём другим путём.

— Какая разница? — Алонсо сплюнул в огонь. — Эльдорадо — сказка для дураков. Золотой человек, золотой город. Индейцы врут, чтобы увести нас подальше от их деревень. А мы идём, как слепые.

Педро поднял взгляд. Алонсо сидел напротив, совсем мальчишка — лет восемнадцать, не больше. Узкое лицо, нервные пальцы теребили край плаща. Рядом с ним устроился Бартоломе, крепкий солдат со шрамом через левую бровь.

— Не слепые, — возразил Бартоломе. — Мы знаем, что ищем. Золото есть. Я сам его видел — у индейцев в Кито были браслеты, чистое золото. Откуда-то они его взяли.

— С гор. Из рудников. — Алонсо покачал головой. — Не из волшебной страны.

— Тогда зачем ты пошёл? — Бартоломе наклонился вперёд, глаза блеснули в отблесках пламени. — Если не веришь, зачем подписался?

Пауза. Алонсо уставился в огонь.