Константин Гуркин – Сорока. Обращение (страница 2)

— Правильно, выбирайте, — согласилась менеджер с той же ровной улыбкой. — Хорошее жильё спешки не любит.

— Вот! — Марьяна сияла, пропустив укол мимо ушей, как пропускала всё, что не льстило. — Вот это моё. Я сразу чувствую, когда моё. Мы возьмём эту. Заживём наконец по-человечески. Маша в свою комнату, я кабинет себе сделаю, творческий. Я, может, писать начну или рисовать — давно хочу, всё некогда. А тут — пространство, вдохновение. Новая жизнь, как у вас и написано.

Менеджер улыбалась, кивала, считала про себя проценты с возможной сделки. А Марьяна стояла над макетом будущего микрорайона, над крошечными счастливыми фигурками на крошечных бульварах, и видела среди них себя — нарядную, состоявшуюся, с собачкой на руках, на лоджии с цветами, с чашкой кофе, на фоне леса. Картинка была — загляденье. Утопия в фирменном шарфике, под стеклом, с видом на зелёную зону.

Всё это будет, думала Марьяна. Я заслужила. У меня будет красиво. У меня всё будет как надо.

Она ещё не знала, во что обойдётся эта картинка и как мало от неё останется. Не знала, что трёшку с лоджией ей не видать, что вместо леса будут окна на баки, что вместо новой жизни здесь начнётся её медленный конец. Не знала ничего. Стояла над макетом, молодая, хорошенькая, полная надежд, как сотни других, въезжавших сюда с диванами и мечтами. И мечтала вслух — искренне, заразительно, почти трогательно.

Пусть пока помечтает. Дальше будет не до того.

* * *

Глава 2. Кухонный разговор

Вечером Марьяна завела разговор с Олегом.

Они сидели на кухне их съёмной двушки — той самой, за которую каждый месяц уходила изрядная часть Олеговой зарплаты в чужой карман. Олег только пришёл с работы, ел разогретый ужин, усталый, в рабочей ещё футболке. Маша спала. По телевизору без звука шло что-то вечернее. Обычный вечер обычной семьи.

Марьяна села напротив, подперла щёку рукой, и Олег сразу понял по её лицу — что-то задумала. У неё было особое лицо для таких разговоров: оживлённое, с блеском в глазах, с той решимостью, которая означала, что решение уже принято, а разговор — так, формальность.

— Олег. Я тут подумала. Нам надо свою квартиру.

— Надо, — согласился он, не отрываясь от тарелки. — Кто ж спорит. Накопим — возьмём. Ипотеку, может. Я в банке узнавал, если…

— Какую ипотеку. — Марьяна поморщилась, будто он сказал глупость. — Двадцать лет в кабале? Нет. И вообще — не «нам». Мне. У меня должна быть своя квартира. Понимаешь? Сво-я. Чтоб моя была, и точка. Я не должна жить по съёмным углам, как не пойми кто. Я этого не заслужила.

Олег поднял глаза от тарелки. Что-то в этом «мне», в этом подчёркнутом «своя» кольнуло его — едва уловимо, на грани. Будто в слове «своя» не было места ни ему, ни даже Маше. Будто она говорила о чём-то, что будет принадлежать ей одной, отдельно от семьи, поверх семьи. Но кольнуло — и прошло; он не умел ловить такие тонкости, отмахнулся, решил, что послышалось, что она оговорилась в запале.

— Ну, своя так своя, — сказал он миролюбиво. — Семейная. Какая разница.

— Большая разница, — обронила Марьяна, но развивать не стала. — Ладно. Слушай дальше. Я придумала, как. Пусть отец купит.

Олег поднял глаза от тарелки.

— Отец?

— Ну да. Папа. Он же может. У него деньги есть, он один живёт, на что ему. А тут — родная дочь, внучка. — Марьяна говорила всё увереннее, разогреваясь от собственной идеи. — И вообще. Он Катьке купил квартиру? Купил. В Твери, трёшку, с эркером. Подарил — взял и подарил. А я что, хуже? Я ему тоже дочь. Пусть и мне купит. Это справедливо.

Олег медленно прожевал, отложил вилку.

— Погоди. Он Кате прямо купил? Целиком?

— Конечно целиком! — Марьяна махнула рукой, как от чего-то очевидного. — Подарил квартиру, и всё. Они там с мужем своим живут припеваючи, в трёшке с эркером, а мы тут по съёмным мыкаемся. Несправедливо же. Вот я и говорю — пусть теперь мне. Уравняет.

В её голове это было давно решённым фактом, не подлежащим сомнению: отец купил Кате квартиру. Целиком, от и до, взял и подарил. Откуда она это взяла, на чём основывалась — неважно; она в это верила, потому что так было удобнее верить. Так выходило, что Кате досталось даром, по любви, а значит, и ей, Марьяне, положено даром, по той же любви. Иначе — обида, несправедливость, обделили.

Олег смотрел на неё с лёгким недоумением. Он Катю видел пару раз, она ему понравилась — спокойная, толковая женщина, врач, без гонора. И что-то в Марьяниной версии не сходилось.

— А отец-то сможет? — спросил он просто. — Это ж не три копейки — квартиру купить. Откуда у него столько? Он же обычный врач, не олигарх.

И вот тут Марьяна на секунду запнулась. Потому что вопрос был резонный, а ответа у неё не было. Сможет ли отец — она не знала. Она не считала его денег, не вникала, есть ли у него такая сумма. Ей просто было нужно, чтобы смог. А раз нужно — значит, сможет. Так работала её голова: желаемое автоматически становилось возможным.

— Сможет, — сказала она, отбросив запинку. — Найдёт. Захочет — найдёт. Катьке же нашёл. Значит, и мне найдёт. А не захочет — значит, любит её больше, чем меня. Вот пусть и докажет, что любит.

Олег хотел сказать, что одно с другим, может, и не связано, что родитель — не банк, что нельзя мерить любовь квартирами. Но не сказал. Он редко возражал Марьяне, когда она входила в это состояние, — себе дороже. Подумал только, что жена перевозбудилась, загорелась идеей, наговорит сейчас лишнего, а наутро остынет. Списал на горячку.

А Марьяна не остывала — наоборот, разгонялась.

— И вообще, — продолжала она, — чем я хуже Катьки? Да я лучше. Она серая вся, скучная, врачиха эта. Сидит в своей Твери, дежурства, больница, дети сопливые. Тоска. А я — я другая. Я тоньше, я ярче. У меня вкус есть, у меня запросы. Я просто пока не развернулась, обстоятельства не дали. А дай мне возможности — я бы её за пояс заткнула. Она своего добилась? Так ей просто повезло, подвернулось. А мне всё палки в колёса. Несправедливо устроен мир, Олег. Одним всё, другим ничего.

Олег слушал и хмурился. Ему было неловко за эти слова. Катя ничего Марьяне не сделала, жила себе тихо за сотни километров, открытки отцу слала. А Марьяна поливала её — с каким-то азартом, с удовольствием даже, будто унижая сестру, она сама становилась выше. Будто на фоне «серой скучной Катьки» ярче горел её собственный, ничем пока не подтверждённый свет.

Он не знал, что это — её способ. Возвышаться, принижая. Чувствовать себя кем-то, делая других никем. У неё не было своих достижений, которыми можно гордиться, — ни работы, ни дела, ни таланта, доведённого до толку. Оставалось одно: объявить, что все вокруг хуже. Тогда автоматически выходило, что она — лучше. Дёшево, но работало. По крайней мере, для неё самой.

— Да брось ты про сестру, — буркнул Олег наконец. — Нормальная она. Чего ты на неё.

— А того, — отрезала Марьяна. — Того, что ей всё, а мне ничего. Но это мы исправим. Я к отцу съезжу. На выходных. И всё решу. Вот увидишь.

Олег вздохнул, доел остывший ужин, отнёс тарелку в раковину. Он не верил толком, что из этого что-то выйдет, — казалось, фантазия, горячка, наутро забудется. Не знал он ещё, что Марьяна, если чего захотела, не забывает и не отступает. Что она и правда поедет к отцу. И что-то да выбьет — не всё, чего хочет, но выбьет. Она всегда выбивала.

Постоял у раковины, подбирая слова — давались они ему туго, как всегда, когда надо было сказать что-то поперёк жене.

— Марьян. А неловко не будет — у отца-то просить? — выговорил он наконец, не оборачиваясь, глядя в окно. — Он же не молодой. Пенсия скоро. Ему самому копить надо, на чёрный день. Может, мы лучше сами как-нибудь? Подкопим, я подработку возьму, на вахту могу податься, платят там…

— На вахту он соберётся, — фыркнула Марьяна. — Лет за десять накопишь на свою однушку, спасибо. Нет уж. Отец родной, не чужой. Для дочери, для внучки — это нормально. Все родители помогают. Только твои вон в деревне, у них и просить нечего, а мой может. Значит, должен.

— Должен-то должен… — Олег повернулся. — Просто он не обязан, понимаешь. Это ж его деньги, его жизнь. Дать — это подарок, а не…

— Ой, Олег, не начинай, — оборвала она. — Философ нашёлся. Деньги у него лежат, всё равно без толку лежат, с котом своим сидит. А тут дело. Квартира. Польза. Чего им зря лежать. Пусть лучше мне отдаст, при жизни, чем потом неизвестно кому достанется.

Олег хотел сказать, что «потом» и «при жизни» — это страшные слова про живого ещё отца, что нельзя так про родителя — как про кошелёк, из которого надо вынуть, пока не поздно. Но не нашёл, как. Слова опять застряли. Он только посмотрел на неё — без осуждения даже, а с какой-то усталой оторопью, как смотрят на человека, который говорит чудовищное и не замечает этого. Марьяна взгляда не поняла. Решила — завидует, что у него родители бедные.

Маша заворочалась во сне за стенкой, что-то пробормотала. Олег пошёл проверить — поправил одеяло, постоял над дочкой, погладил по голове. Вернулся на кухню. Марьяна уже листала телефон — снова фотографии квартир, планировки, лоджии. Лицо у неё было мечтательное, довольное, уже там — в трёшке с эркером, не хуже Катькиной, а лучше.

Она не сомневалась ни секунды, что всё будет так, как она решила.