Константин Гуркин – Сорока. Обращение (страница 1)
Константин Гуркин
Сорока. Обращение
Глава
Сорока. Обращение.
Константин Гуркин
Часть первая
Новая жизнь
* * *
Глава 1. Город Обломов
В каждом дворе есть свой такой человек. Тот, мимо которого стараются пройти быстрее, о ком говорят вполголоса на лавочках, от кого берегут мужей, детей и душевный покой. Чаще всего это тихая беда, домашняя, притерпевшаяся, — её знают, обходят и терпят. Но иногда такой человек оказывается не бедой, а стихией. И тогда выгорает всё вокруг — семьи, дружбы, чужие судьбы, — а сам он сидит посреди пепелища и поёт, что он само совершенство.
Это история про одного такого человека. И про двор, которому достался.
Но начать придётся издалека — с города, потому что человек всегда немного похож на место, где живёт.
* * *
Город Обломов стоит в Московской области так, как стоят вещи, которые забыли выбросить, — не мешает, но и не нужно. Сто тридцать с небольшим тысяч человек. Электричка до столицы идёт час двадцать — достаточно далеко, чтобы чувствовать себя отдельно, и недостаточно близко, чтобы чувствовать себя частью чего-то большого.
На северной окраине, там, где город сходит на нет и начинаются перелески, ещё недавно лежали клубничные поля. Большие, душистые, на всю округу — местный совхоз славился своей клубникой, за ней приезжали из соседних районов, и в июне весь край пах ягодой. Старожилы вспоминают эти поля с тоской, как вспоминают молодость: вот тут, говорят, была клубника, по колено, наклонишься — и горстями, а теперь — вон, дома стоят. На месте полей вырос микрорайон.
Назвали его «Новая Жизнь». И, если верить глянцевому проспекту девелопера — с его солнечными картинками, улыбающимися семьями на фоне идеальных дворов и обещаниями, набранными бодрым шрифтом, — это должен был стать не микрорайон, а мечта. К завершению проекта обещали возвести три школы, три детских сада, торговый центр, оздоровительно-физкультурный центр с бассейном, современную поликлинику. «Всё для жизни в шаговой доступности», «Город в городе», «Здесь начинается ваше будущее» — сулил проспект, и будущие новосёлы, разглядывая рендеры с зелёными бульварами и фонтанами, верили, потому что хотелось верить.
Будущее, как водится, наступило не совсем такое. Школу к нужному сроку открыли одну вместо трёх, садик — один, поликлинику отложили «на следующую очередь», бассейн так и остался на картинке, а бульвары с фонтанами обернулись вытоптанными газонами и парковкой. Но это выяснилось позже. А пока на бывших клубничных полях росли полосатые корпуса, и проспект обещал рай.
Москва здесь — это горизонт. Все смотрят туда. Некоторые доезжают.
Остальные остаются.
По субботам на рынке у автостанции торгуют картошкой, китайскими носками и рассадой. По воскресеньям у церкви Сергия Радонежского стоят нищие — три человека, всегда одни и те же, их знают по именам. Раз в год, в августе, на главной площади устраивают День города: сцена, надувной батут, певица из соседнего райцентра, которую объявляют «звездой эстрады», и салют в десять вечера, после которого все расходятся, обсуждая, что в прошлом году салют был лучше.
В остальном здесь ничего не происходит. Люди рождаются, ходят в школу, женятся, выгуливают собак, болеют, выходят на пенсию, сидят летом на лавочках у подъездов и провожают глазами тех, кто уезжает в Москву. Город Обломов носил своё имя так, словно кто-то наверху пошутил, а шутку не поняли и оставили как есть.
Строить начали в две тысячи пятнадцатом. Назвали микрорайон «Новой Жизнью» без иронии — с той искренней верой в слова, которая бывает только у застройщиков и новорождённых. А сам девелопер назывался «Финанс Дом» — название деловое, серьёзное, обещающее надёжность людей, которые умеют считать деньги. «Финанс Дом» не был самым успешным застройщиком области. Не был и самым плохим. Был средним — как город, как электричка, как всё здесь. Один из домов он сдал с протекающей кровлей на верхнем этаже, и жильцы два года судились, прежде чем им всё починили. Но об этом будущие покупатели не знали, а если бы и знали — квартиры были такие дешёвые, что закрывали глаза. Дешевизна всё прощала: и недостроенный бассейн, и севшую на «следующую очередь» поликлинику, и клубничные поля, закатанные под фундамент.
Улицу назвали улицей Прощения.
Кто придумал это название — неизвестно. Может, районный топонимический комитет, может, случайность, может, чья-то шутка, которую не поняли и приняли всерьёз. Рядом были улицы поскучнее — Молодёжная, Строителей, проезд Энергетиков. А эта — Прощения. Старухи, въехавшие в новый дом, поначалу крестились, услышав адрес, будто в нём было что-то церковное, отпевальное. Потом привыкли. К названиям привыкают.
Дом тринадцать, корпус один вырос к две тысячи шестнадцатому году — четырнадцатиэтажный, каркасно-монолитный, обложенный кирпичом в горизонтальную полоску. Кирпич был разноцветным: светло-жёлтый чередовался с терракотовым и белым, создавая рисунок, который архитектор, возможно, считал нарядным. Жители района решили иначе.
— Видала, какой матрас построили? — сказала одна женщина другой ещё на стадии лесов, кивая на полосатую стену.
И прилипло. «Матрас» — намертво, как все точные прозвища. В адресной строке дом значился как улица Прощения, тринадцать, корпус один. В разговорах — просто Матрас. «Ты где живёшь?» — «Да в Матрасе, третий подъезд». И всем было понятно.
Два подъезда. Детская площадка во дворе с горкой, которую поставили ровно посередине — так что с неё одновременно открывался вид на мусорные баки и на чахлые берёзы у ограды. Парковка на сорок машин, которой с первого дня не хватало, и из-за которой соседи переругались ещё до того, как толком познакомились. Перед домом — пятачок с лавочками. Летом здесь сидели старухи, лузгали семечки и обсуждали, кто въехал, кто съехал, у кого ремонт громче положенного. Зимой не сидел никто.
Это место не было плохим. Не было хорошим. Было — никаким. Чистым листом, на котором жизнь обещала написать что-то новое.
Жизнь редко выполняет такие обещания.
Но люди покупали квартиры — на окраине, в новостройке, они стоили дёшево, дешевле всего в городе, и это был тот редкий случай, когда своё жильё оказывалось по карману почти каждому. Небольшие квартиры, новый дом, новый район, новая жизнь. Въезжали с диванами и коробками, с детьми и собаками, с надеждами, которые у всех были примерно одинаковыми и у всех — своими. Кто-то бежал от съёмных углов. Кто-то делил жильё после развода. Кто-то покупал первую в жизни собственную квартиру и плакал в день, когда получал ключи.
Среди тех, кто только присматривался к этим квартирам, была женщина по имени Милютина Марьяна.
Ей было тридцать два года. У неё был муж, дочь двух лет и йоркширский терьер, которого она ещё не завела, но уже знала, как назовёт. Обычная молодая женщина — таких тысячи. Замужем, с ребёнком, мечтает о своём угле. Ничего особенного, ничего дурного на первый взгляд. Хорошенькая ещё, следящая за собой, с ровным маникюром и мечтательным выражением лица. Из тех, на кого посмотришь в очереди или в офисе продаж — и подумаешь: милая, наверное, у неё всё хорошо.
Квартиру она ещё не купила. Она выбирала. Ездила на просмотры, ходила в офис продаж — стеклянный павильон у въезда в микрорайон, с макетом будущей «Новой Жизни» под стеклом: крошечные домики, крошечные деревца, крошечные счастливые фигурки на крошечных бульварах.
— А вот эта планировка — очень удачная, — ворковала менеджер, молоденькая девушка в фирменном шарфике, водя пальцем по плану. — Кухня-гостиная, светло, окна на восток. Тут у вас будет столовая зона, тут диванчик, телевизор. Представляете, как уютно?
— Представляю, — мечтательно тянула Марьяна, и она правда представляла — ясно, в красках. — А вот эту, побольше, трёшку, покажите. Я, знаете, не люблю тесниться. Мы люди не бедные, нам бы попросторнее. С лоджией обязательно. Я буду там цветы держать, кофе по утрам пить, на лес смотреть. Я ведь натура такая… мне простор нужен, воздух. Не как все эти, в клетушках.
— Конечно-конечно, — кивала менеджер, ведя её к макету трёшки. — Вот, смотрите, какая лоджия. Французское остекление. Вид на зелёную зону.
Девушка вела её к дорогой планировке, а сама уже считывала — намётанным глазом продажника, повидавшего сотни таких. Покупательница была из «мечтательниц»: те, что приходят, ахают, примеряют трёшки с лоджиями, говорят «мы люди не бедные» — а потом или не покупают вовсе, или берут самую дешёвую студию в ипотеку под мамин поручительство. Сумочка не та, обувь не та, маникюр домашний. Не та порода, что приходит и молча выписывает чек. Но виду менеджер не подавала — улыбалась, водила пальцем по макету, потому что мало ли, всякое бывает, а нахамить успеется.
— А по цене эта трёшка как? — спросила Марьяна небрежно, тем особым небрежным тоном, каким спрашивают о цене именно те, для кого цена решает всё.
— Сейчас уточню по прайсу, — пропела менеджер, и в этой готовности «уточнить по прайсу» было всё: и что цена кусачая, и что девушка уже поняла — не возьмёт, но отрабатывает.
— Да вы не уточняйте пока, — спохватилась Марьяна. — Я ещё смотрю. Выбираю. Я ж не одну новостройку обхожу, надо сравнить. — И добавила, чтоб не уронить себя: — У меня требования высокие.