Константин Гуркин – Море времени (страница 3)

Туран лишь добродушно, немного устало усмехнулся, присаживаясь на свободное место рядом с Назенин, но разговор уже закрутился бурным вихрем вокруг него, не требуя его прямого участия. Лейла, сидевшая сбоку, резко подалась вперед, активно и эмоционально жестикулируя. Будучи страстной, до мозга костей преданной футбольной болельщицей, она просто не могла молчать о событиях вчерашнего дня.

— Да вы вообще видели вчерашний матч? — с восторгом и горящими глазами воскликнула она, едва не опрокинув чашку. — «Бешикташ» буквально разорвал «Галатасарай» на части на их же поле! Это же было тотальное, абсолютное уничтожение противника!

— Да ладно тебе преувеличивать, Лейла! — тут же вскинулся Сулейман, категорически не соглашаясь с такой громкой оценкой. — Игра была абсолютно равной, жесткой, кость в кость! Я сам сидел на фан-трибуне и видел каждое движение игроков. Им просто дико повезло на последних минутах, вот и всё!

Джанер, явно получая искреннее удовольствие от разгоравшегося с новой силой спора, подлил масла в огонь:

— А как же гол на самой последней секунде, а? Когда мяч по такой невероятной, крученой дуге влетел точно под перекладину? Это же была чистая магия, настоящее безумие! Весь стадион просто взлетел на воздух от крика!

Айше, мягко и снисходительно улыбаясь, лишь покачивала головой, переводя взгляд с одного раскрасневшегося спорщика на другого. В конце концов она шутливо развела руками, пытаясь остудить их пыл:

— Мальчики, ну вы как всегда! Стоит вам всем вместе собраться в «Лилии», и все разговоры в первые же десять минут сводятся исключительно к футболу. Можно подумать, в мире больше ничего примечательного не происходит.

Но Эмиру этого показалось мало. Он заговорщически подмигнул притихшему Турану и слегка ткнул его локтем в плечо:

— А ты у нас что притих, наш главный аналитик? Ну-ка выдай свой авторитетный вердикт: кто, по-твоему, заберет чистую победу в следующем дерби? На кого ставить?

Туран вымученно, слабо улыбнулся и что-то неопределенно, дежурно ответил, но мысленно он был уже бесконечно далеко от этого уютного кафе. На самом деле внутри него сейчас шла глухая, изматывающая и тяжёлая борьба. С одной стороны, ему было тепло, комфортно и хорошо среди этих близких людей, но с другой — тяжёлым, холодным камнем на душе лежало осознание колоссальной ответственности. Перед глазами то и дело всплывали сложные архитектурные расчеты, утренний разговор в коридоре и лицо Дениза Акмана — строгого, требовательного наставника, совместная работа с которым требовала предельной, маниакальной концентрации. Время безжалостно, стремительно уходило, а важные исследования по гранту все ещё стояли на месте, требуя его немедленного присутствия в архиве.

Когда Туран решительно поднялся из-за стола, Назенин внезапно замолкла, прервав свою фразу на полуслове. Шумные, веселые возгласы Эмира и бурные оправдания Сулеймана мгновенно отдалились, превратившись для неё в невнятный, глухой фоновый гул. Она не стала больше уговаривать его остаться, не произнесла ни единого слова упрека или обиды, но в её внезапно наступившем, глубоком молчании скрывалось гораздо больше, чем в любых, даже самых горьких и резких словах.

Она смотрела на него снизу вверх, и этот долгий, пронзительный взгляд был буквально наполнен целой бурей противоречивых, разрывающих душу чувств. В самой глубине её тёмных глаз читалась едва уловимая, щемящая и выстраданная грусть одиночества — Назенин слишком часто, болезненно часто оставалась одна, пока он одержимо гнался за своей академической мечтой. Но вместе с этой тоской в её глазах вопреки всему светилась безграничная, почти жертвенная преданность. Она искренне, глубоко гордилась его умом, талантом и упорством, любила его огромную амбициозность, но в то же время этот взгляд буквально кричал о том, как сильно ей не хватает его простого, земного присутствия здесь и сейчас, рядом с ней. Это была немая, отчаянная мольба просто заметить её, остановиться среди вечной спешки хотя бы на один короткий миг и понять, что настоящий мир состоит не только из пыльных чертежей, графиков и исторических монографий.

В этом многозначительном, звенящем молчании Назенин буквально обнажала перед ним свою ранимую душу, отчаянно надеясь, что он наконец-то прочтет всё сам, без словесных подсказок.

Туран, перехватив этот тяжёлый взгляд, на секунду замешкался у стола. Он почувствовал, как по спине пробежал странный, неприятный холодок, а где-то глубоко внутри шевельнулось смутное, тревожное беспокойство. Он интуитивно, на мгновение уловил, что между ними только что произошло нечто важное, тяжёлое и тектоническое. Однако его холодный рацио и мысли, уже полностью нацеленные на предстоящую ночную работу над проектом «Быт членов семьи Султана», не позволили ему до конца осознать всю глубину и трагизм её внутренней драмы. Для него это была лишь минутная, обычная грусть мимолетного расставания перед долгой учебной ночью. Он мысленно списал всё на обычную усталость девушки после тяжёлого дня, так и не разгадав ту тихую, любящую и одновременно глубоко страдающую Назенин, которая в этот момент мысленно отпускала его в очередной, бесконечный раз.

Развернувшись, он уверенно, быстрыми шагами зашагал к выходу из кафе, а Назенин продолжала молча смотреть ему в спину, через силу мягко улыбаясь остальной компании и искусно, привычно пряча за этой фальшивой улыбкой свою звенящую внутреннюю пустоту.

Когда тяжёлая дубовая дверь кафе с тихим стуком захлопнулась за Тураном, Назенин словно очнулась от тяжёлого сна. Она медленно перевела взгляд на свой недопитый, уже остывающий чай, чувствуя, как вокруг неё с новой силой нарастает беззаботный, веселый шум компании. Эмир продолжал что-то эмоционально и громко доказывать Сулейману, активно размахивая руками, но для неё эти голоса теперь звучали где-то очень далеко, как сквозь толщу ледяной воды.

Айше, сидевшая напротив, на протяжении всего этого времени внимательно и сочувственно наблюдала за подругой. Заметив, как мгновенно увяла и погасла искренняя улыбка на лице Назенин после ухода парня, она мягко, поддерживающе коснулась её руки под столом, привлекая внимание к себе.

— Ты как, Наз? — тихо, одними губами, чтобы не привлекать внимания парней, спросила Айше.

— Всё хорошо, правда, — Назенин отчаянно попыталась придать своему голосу прежнюю легкость и равнодушие, но пальцы безжалостно выдали её внутреннее состояние, судорожно, до белизны суставов сжав бумажную салфетку. — Он просто очень целеустремленный, вы же его знаете. Ему нужно сдавать грант профессору Акману. Я ведь… я ведь прекрасно знала, кого выбираю в спутники жизни.

Эмир на секунду прервал свой бесконечный футбольный монолог, посерьезнел и внимательно, с легким осуждением посмотрел на притихшую Назенин:

— Ты слишком сильно его балуешь, подруга, уж прости за прямоту. Иногда нашего заучку нужно силой, за шиворот вытаскивать в реальный, живой мир, иначе он построит свой идеальный дом на бумаге, но напрочь забудет, ради кого и для кого он его строил. Жизнь проходит мимо него.

Назенин лишь грустно, едва заметно улыбнулась в ответ на эти слова. Ей меньше всего на свете хотелось сейчас кого-то винить или оправдывать. Внутри неё окончательно поселилась привычная, глухая и холодная пустота — её личная, непомерная плата за право быть рядом с непризнанным гением, который всегда, в любую минуту принадлежал своей работе и архитектурным призракам прошлого чуть больше, чем ей.

Дома, в глубоком полумраке своей небольшой рабочей комнаты, Туран никак не мог сосредоточиться, несмотря на всю свою решимость. Плотная чертежная бумага на столе казалась непривычно чужой, а линии карандаша выходили неровными, рваными и какими-то безжизненными. Он раз за разом, помимо своей воли, прокручивал в голове последние минуты, проведенные в кафе «Золотая лилия». Перед глазами настойчиво, как наваждение, стояло бледное лицо Назенин в тот самый момент, когда он объявил о своем немедленном уходе в ночь.

Только сейчас, в абсолютной тишине и полном одиночестве, до него начал постепенно, мучительно доходить истинный, глубокий смысл её многозначительного, затянувшегося молчания. Это была не просто минутная девичья грусть или каприз. В её глазах, которые он так поспешно, эгоистично заставил себя забыть ради работы, читался глубокий, выстраданный годами упрек и тихая, отчаянная мольба о помощи. Он вдруг отчетливо, с пугающей ясностью осознал, насколько сухо и эгоистично выглядело его дежурное: «Мне действительно нужно срочно вернуться к работе, сроки поджимают». Он не просто ушел работать — он в очередной, сотый раз задвинул её чувства, её жизнь и её любовь на дальний, задний план ради своих амбиций и страсти к истории.

Туран в сердцах отложил карандаш в сторону и тяжёло потер виски ладонями. Внутренний голос, который он так усердно, профессионально заглушал рациональными доводами о важности гранта и карьеры, теперь кричал о том, что он упускает нечто бесконечно важное, то, что невозможно будет вернуть ни за какие деньги и звания. Проект для строгого Дениза Акмана больше не казался ему единственным и абсолютным смыслом существования. Парень с тихим ужасом понял: Назенин любит его настолько сильно и преданно, что готова бесконечно, годами молчать о своей собственной боли и одиночестве, лишь бы не мешать его научному успеху. И это её благородное, страшное молчание ранило его сейчас, в ночной тишине, сильнее любых самых жестоких упреков и скандалов.