Константин Гуркин – Море времени (страница 2)

Но когда Дениз говорит о прошлом, оно становится настоящим, — думал он, машинально отчёркивая строчку в конспекте. — Вот в чём проблема. От этого не уйдёшь.

Дениз наконец оторвался от созерцания Босфора и медленно повернулся. Его глубокий карий взгляд, почти чёрный, с мягким, но проницательным прищуром, остановился на Туране. В глазах профессора вспыхнул знакомый огонёк — тот самый, что заставлял даже самых равнодушных студентов внимать каждому слову.

— Туран, — голос Дениза прозвучал неожиданно громко в тишине кабинета, эхом отразившись от высоких потолков. — Сегодня мы отойдём от стандартных лекций.

Аспирант поднял глаза от записей. Профессор подошёл к столу, взял старинную карту острова Бююкада и развернул её, разглаживая ладонью складки.

— Посмотри сюда, — Дениз ткнул пальцем в точку на карте. — Бююкада, самый большой из Принцевых островов. Видишь этот холм? Холм Христос. Там стоит Принкипо Палас — самое большое деревянное здание Европы.7[7]

Он сделал паузу, давая Турану время рассмотреть карту. Линии на пожелтевшей бумаге были выцветшими, но ещё различимыми — очертания острова, бухты, дороги, ведущие к вершине холма.

— Построено в 1898 году по проекту Александра Валлори, — продолжал Дениз. — Изначально задумывалось как роскошный отель с казино, но султан Абдул Хамид II не дал разрешения. Позже здание стало приютом для греческих сирот, а теперь оно заброшено и медленно разрушается.8[8]

Профессор отошёл от стола и начал медленно расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

— Речь пойдёт о рубеже XIX–XX веков, — его голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее. — Времени, когда Стамбул переживал колоссальные изменения. Османская империя стояла на пороге больших перемен, и архитектура отражала это как ничто другое.

Он остановился у книжной полки, провёл рукой по корешкам книг.

— Чтобы по-настоящему ощутить эту эпоху, нужно понять не только архитектуру, но и атмосферу, быт, менталитет тех людей. А где это лучше всего сделать?

— На Бююкада? — догадался Туран, откладывая карандаш.

Дениз улыбнулся — не широко, а едва заметно, уголком рта. Он вернулся к столу и оперся на него руками, наклонившись к аспиранту.

— Да. Я не просто предлагаю — я приглашаю тебя в поездку. В место моего вдохновения и… сожаления об уходе целой эпохи.

Он сделал паузу, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше, затем выпрямился и прошёлся по кабинету, останавливаясь у портрета Мимара Синана на стене.

— Больше всего на меня повлияли двое: Александр Валлори и Ведат Тек. — Дениз повернулся к Турану, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк. — Позволь мне стать твоим проводником во времени.

Туран ощутил знакомое замирание внутри — то особое предчувствие, что охватывало его всякий раз перед чем-то значительным. Он знал: профессор не бросает слов на ветер.

— Когда? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— В следующий вторник, — ответил Дениз, снова подходя к окну. — Паром отходит в девять утра. Собери всё необходимое: блокнот для зарисовок, фотоаппарат, измерительные инструменты. И самое главное — будь готов увидеть не просто здания, а души тех, кто их создавал.

Он посмотрел на Босфор, где парусник расправил белые крылья парусов, ловя ветер.

— Архитектура — это застывшая музыка эпох, Туран. И сегодня мы с тобой начнём учиться её слышать.

— Ты знаешь, Туран, — сказал он негромко, всё ещё глядя на воду, — что половины того Стамбула, который я изучаю, уже нет? Сгорел, снесён, перестроен. Мы ходим по городу, как по палимпсесту — поверх старого текста написан новый, а под ним ещё один, и ещё. Большинство людей видит только верхний слой. А я не могу разучиться видеть нижние.

Туран молчал — он знал, что в такие минуты профессора не нужно перебивать.

— Каждое здание, которое исчезает, уносит с собой не только стены, — продолжал Дениз. — Оно уносит то, как люди жили. Как входили в эти двери, где сидели по вечерам, у каких окон ждали. Здание — это застывшая жизнь. Когда оно гибнет, гибнет и память о тех, кто в нём был. — Он помолчал. — Вот почему я занимаюсь этим. Не ради науки. Ради того, чтобы хоть что-то не дать забыть.

Он повернулся к Турану, и в его глазах было что-то, чего аспирант раньше не видел — не профессорская увлечённость, а нечто более личное, почти болезненное.

— Принкипо Палас тоже исчезает. Медленно, у всех на виду. Самое большое деревянное здание Европы гниёт под дождями, и никому нет дела. А когда-то оно было мечтой — дерзкой, роскошной, невозможной. Я хочу, чтобы ты увидел его прежде, чем оно рухнет окончательно. Хочу, чтобы ты понял, чем оно было. Не руиной — замыслом.

Туран молча кивнул, чувствуя, как внутри растёт предвкушение. Он собрал записи, закрыл блокнот и поднялся.

— Я буду готов, профессор.

Дениз обернулся и улыбнулся уже по-настоящему — широко и тепло.

— Знаю, Туран. Иначе ты не был бы моим учеником.

Когда аспирант вышел в коридор и дверь закрылась за ним, он остановился. За спиной осталась тишина кабинета, впереди — гул университетского этажа. Туран стоял между ними и понимал, что нужно позвонить Назенин. Предупредить. Объяснить, что в следующий вторник он уезжает на Бююкада — неизвестно, на сколько дней.

Он достал телефон, но не набрал номер. Просто смотрел на экран — и в этот самый миг тот вздрогнул в руке: сообщение от Назенин. «Не забудь, завтра вечером все собираемся в кафе. Приходи, я соскучилась». Туран медленно выдохнул. Она опять опередила его.

Что я ей скажу? — думал он. — Что профессор зовёт меня стать проводником во времени? Что я не могу отказать, хотя она опять будет молчать своим особым молчанием?

Туран убрал телефон в карман и пошёл по коридору. Вот и хорошо — не по телефону же о таком говорить. Завтра, в пятницу, он увидит её в кафе и всё расскажет сам, при встрече. Найдёт слова. Он их всегда находил — только потом, когда уже поздно.

А в кабинете Дениз ещё долго стоял у окна.

Солнце клонилось к закату, и Босфор горел медью и золотом. По воде шли паромы — те же, что ходили здесь сто лет назад, и двести, только теперь железные вместо деревянных. Город жил, шумел, дышал — огромный, равнодушный, бессмертный. Он пережил империи и революции, пожары и землетрясения, и переживёт ещё многое.

Дениз смотрел на этот город и чувствовал странную, давно знакомую тоску — тоску по времени, в котором никогда не был. Ему хотелось не изучать прошлое, а войти в него. Пройти по улицам, которых больше нет. Услышать голоса, которые умолкли. Увидеть своими глазами то, что он знал только по бумаге.

«Глупость, — сказал он себе. — Стариковская сентиментальность». Он усмехнулся, отвернулся от окна и стал собирать бумаги к поездке. Уже на следующей неделе — остров. Принкипо Палас. Работа.

Он не знал — не мог знать, — что желание, которое он только что назвал глупостью, вот-вот исполнится. Что через несколько дней он войдёт в прошлое не как исследователь, а как человек, которому предстоит прожить в нём целую жизнь. Город, по которому он тосковал, ждал его — терпеливо, как ждут только те места, которые знают, что время на их стороне.

Глава 2. Кафе «Золотая лилия».

Тяжёлая дубовая дверь кафе «Золотая лилия» поддалась с мягким, натужным скрипом, и Туран переступил порог, мгновенно окунувшись в плотную, живую и удивительно теплую атмосферу заведения. После прохлады, сырости и давящего шума вечерней стамбульской улицы этот полутёмный зал казался настоящим островком безмятежности и уюта. В воздухе плыл густой, бархатистый аромат свежесваренного турецкого кофе, смешанный с аппетитными нотками пряных восточных закусок и едва уловимым дымком кальяна. Мягкий, приглушенный свет настенных ламп в кованых латунных абажурах окутывал глубоким полумраком углы помещения, создавая удивительное ощущение приватности. На стенах в изящных деревянных рамах висели старые черно-белые фотографии, запечатлевшие залитые солнцем набережные Константиние начала прошлого века, а из винтажного музыкального автомата в углу доносилась негромкая, тягучая мелодия, задававшая неспешный, ленивый ритм этому вечеру.

Был вечер пятницы, и за их любимым столиком у широкого окна, за которым зажигались первые вечерние огни мегаполиса, уже вовсю кипела жизнь — впереди ждали выходные, и компания собралась отметить конец рабочей недели. Туран обвел быстрым взглядом собравшихся: здесь были Эмир, Лейла и Назенин — их старый, проверенный университетский костяк, а также Джанер, Сулейман и Айше, которые совсем недавно органично вписались в эту шумную и разношерстную компанию.

— Туран, ну наконец-то! — Назенин поднялась из-за стола со светлой, искренней улыбкой, и её большие тёмные глаза радостно блеснули в полумраке кафе. — Мы уже всерьез начали беспокоиться, что ты снова заживо похоронил себя в университетском архиве под горой старых книг, чертежей и пыли!

Ее слова послужили сигналом для всей остальной компании. За столом мгновенно поднялся оживленный гул, послышался звон стаканов с чаем и дружеские подколы. Эмир, как и всегда, вальяжно откинулся на спинку стула, моментально перехватывая лидерство в разговоре и театрально воздевая руки к потолку:

— О, великий ученый, светило нашей будущей архитектуры соизволил-таки спуститься со своих академических небес к нам, простым смертным, и почтить нас своим высочайшим присутствием! — его громогласный, рокочущий голос заставил обернуться людей за парой соседних столиков.