Константин Гуркин – Море времени (страница 4)

Тяжёлое, липкое чувство вины прочно осело где-то глубоко в груди, мешая дышать, но Туран, пересилив себя, заставил вернуться к рабочему столу. Однако работа над архитектурным проектом теперь шла совершенно иначе, меняя свой привычный темп. Линии, которые он наносил на ватман, больше не были сухими, бездушными математическими расчетами и копированием старых османских элементов. Каждое новое движение его карандаша теперь было насквозь пронизано мыслями о Назенин и отчаянным, подсознательным желанием искупить свою сегодняшнюю глухоту.

Он проектировал концепт нового культурного центра для исторической части города, и теперь, под прямым влиянием этого ночного эмоционального прозрения, пространство на чертежах начало стремительно менять свою первоначальную суть. Вместо строгих, холодных и надменных каменных стен Туран стал интуитивно добавлять мягкие, плавные изгибы, наполнять внутренний проект светом, открытыми террасами и уютом. Он поймал себя на поразительной мысли, что бессознательно создает то самое место, где Назенин чувствовала бы себя по-настоящему счастливой, защищенной, согретой теплом и, главное, нужной. Этот проект становился его немым, зашифрованным извинением перед ней, его единственным доступным способом сказать на расстоянии то, что он не смог или побоялся произнести вслух в кафе.

Карандаш мерно, успокаивающе шуршал по плотной бумаге до самых предрассветных, сизых сумерек, когда за окном начали подавать первые голоса птицы. Впереди были выходные — в университет идти не нужно, и можно было работать хоть до утра, не думая о завтрашних лекциях. Туран работал на самом пределе своих сил, сублимируя свою вину в чистое архитектурное творчество. Теперь он точно знал, что на этих выходных, не откладывая, он придёт к ней. Не для того, чтобы снова эгоистично хвастаться своими успехами или чертежами, а для того, чтобы впервые за долгое время просто обнять её и внимательно, до конца выслушать. Проект был почти готов, но его главная, истинная ценность теперь заключалась в том, что внутри этих линий жила любовь к девушке, которая умела прощать его самым красноречивым и пронзительным в мире молчанием.

Глава 3. Взгляд Мелек.

В понедельник, после выходных, утреннее майское солнце щедро заливало просторный холл Университета изящных искусств имени Мимара Синана, пробиваясь сквозь колоссальные старинные витражи и рассыпаясь по мозаичному полу сотнями золотистых, подвижных искр. Жизнь здесь не просто шла — она била ключом, подчиняясь особому, ни на что не похожему академическому ритму. Студенты-архитекторы и будущие искусствоведы оглушительно хохотали, спорили об утерянных пропорциях античности, шуршали страницами тяжёлых, пахнущих типографской краской конспектов и на ходу допивали обжигающий турецкий кофе. Воздух был пропитан тонким ароматом свежего эспрессо, меловой пыли и едва уловимым, горьковатым запахом масляных красок, доносившимся из художественных мастерских верхних этажей.

В этой привычной, хаотичной полуденной суете мало кто обратил внимание на женщину, которая плавно, почти царственно переступила порог главного входа со стороны набережной Босфора. На ней был строгий темно-синий костюм, идеально сидевший по фигуре и подчеркивавший её безупречную осанку. Мелек Демир двигалась почти бесшумно, словно невидимый дух, стараясь не нарушать этот бурный, устоявшийся студенческий поток. Её густые тёмные волосы были уложены в безупречный, аккуратный пучок, и лишь несколько непослушных прядей мягко обрамляли лицо, придавая строгому образу капельку нежной женственности.

Она не растерялась среди сотен спешащих мимо людей, не искала глазами указатели, кабинеты или настенные таблички. Её шаги были твердыми, размеренными и удивительно уверенными, будто она вернулась в родной дом, где знала каждый потайной уголок, каждую трещину на стене. Время от времени Мелек слегка замедляла ход. Её глубокий, проницательный взгляд скользил по белой лепнине высокого потолка, старинным дубовым дверям аудиторий и сложным мозаичным узорам под ногами. Она смотрела на эти стены с такой трепетной, интимной нежностью, словно после многолетней, мучительной разлуки встретила самого близкого, преданного друга, который один знал всю правду о её прошлом.

Мелек остановилась у массивной мраморной колонны, ладонью коснувшись её прохладной поверхности. Пальцы женщины едва заметно подрагивали. Для всего остального мира она была успешным профессором, приглашенной звездой из Анкары, приехавшей в крупнейший мегаполис, который весь мир теперь знал как Стамбул. Но внутри неё, глубоко под маской академической строгости, шла невидимая миру работа. Каждый шаг по этому холла отзывался странным, глухим эхом в груди, словно древние камни университета пытались заговорить с ней на забытом, но таком родном языке.

У огромного панорамного окна в противоположном конце холла, откуда открывался захватывающий вид на свинцовые воды пролива, стояли двое мужчин. Молодой аспирант Туран, как обычно, выглядел слегка взъерошенным и взволнованным: воротник его светлой рубашки был слегка помят, из кармана пиджака торчал остро заточенный карандаш, а в глазах горел вечный, неугасаемый огонек исследовательского азарта и любопытства. Рядом с ним застыл Дениз Акман — профессор кафедры истории архитектуры, бывший полной, абсолютной его противоположностью.

На Денизе был безупречно выглаженный серый костюм-тройка, а в каждом его движении, повороте головы и интонации сквозила сдержанная, холодная академическая аристократичность, которая вырабатывалась десятилетиями работы с архивными документами и чтения лекций перед международными комиссиями. Дениз держал в руке фарфоровую чашку, из которой тонкими струйками поднимался пар. Туран эмоционально, активно жестикулируя, рассказывал старшему коллеге какую-то историю об очередных нестыковках в чертежах зданий конца девятнадцатого века.

— Кстати, — Дениз сделал ещё один неспешный глоток кофе, не отрывая взгляда от воды, — у нас всё готово к поездке? Во вторник я не хочу никаких сюрпризов. Паром отходит ровно в девять, опаздывать нельзя.

— Всё готово, профессор, — закивал Туран, на миг забыв о чертежах. — Блокноты для зарисовок, карандаши, рулетка, складной метр. Фотоаппарат зарядил вчера, взял запасные батареи и две карты памяти. Даже фонарь положил — вдруг придётся лазить по тёмным помещениям.

— Фонарь — это правильно, — одобрительно кивнул Дениз. — Принкипо Палас давно заброшен, электричества там нет. И возьми что-нибудь от дождя, остров есть остров — погода меняется в одну минуту.

— Уже взял, профессор, не беспокойтесь, — улыбнулся аспирант. — Я к этой поездке готовился, кажется, тщательнее, чем к защите диплома. До вторника всё перепроверю ещё трижды.

— Вот и хорошо, — Дениз наконец позволил себе лёгкую усмешку. — С таким настроем из тебя выйдет толк. Главное — помни: мы едем не просто смотреть на старые стены. Мы едем слушать их.

Туран хотел было что-то ответить, снова заговорить о волнующих его чертежах, но вдруг осёкся, заметив вошедшую в холл женщину. Его рот остался приоткрытым, а рука застыла в воздухе.

— Смотрите-ка, профессор Акман, — Туран вполголоса окликнул Дениза и быстро кивнул в сторону замершей у колонны Мелек. — Это же она! Наша новая преподавательница, которую перевели из Анкары. Красивая женщина, что и говорить, — но дело не в этом. Вы посмотрите, как она держится: какая стать, какое достоинство. Сразу видно человека с историей за плечами. И знаете, что мне сейчас показалось, профессор? Она как-то по-особенному, очень пронзительно и тяжёло посмотрела именно в нашу сторону. Точнее… именно на вас.

Дениз даже не повернул головы в её сторону, продолжая смотреть на проплывающий по Босфору грузовой танкер. Он сделал медленный, невозмутимый глоток из своей чашки и холодным, ровным голосом осадил загоревшегося юношу, мгновенно выстраивая стену субординации:

— Вздор, Туран. Ровным счетом ничего подобного я не замечаю. Я устал напоминать тебе про элементарную профессиональную этику и субординацию в этих стенах. Это наш новый коллега, выдающийся профессор истории архитектуры Мелек Демир. Имей уважение и не глазей на неё, открыв рот, как на музейный экспонат. Нам предстоит огромная работа по грантам, а ты, как всегда, готов с головой увлечься чем угодно, лишь бы не заниматься делом.

Аспирант мгновенно залился густой краской, смущенно переступил с ноги на ногу и поправил ремень тяжёлой сумки, но азарт внутри него не угас. Он слишком хорошо знал своего наставника, чтобы верить его напускному равнодушию.

— Конечно, профессор, извините, — поспешно забормотал Туран, понизив голос. — Вы абсолютно правы. Я ведь не о том. Просто… ну согласитесь, она невероятно выделяется на общем фоне, и красота тут — дело десятое. В её манерах, в том, как она держит голову, есть что-то… монументальное. Сразу чувствуется человек с железным внутренним стержнем, который привык командовать сотнями людей на строительных объектах, а не просто перекладывать пыльные бумажки в тиши кабинетов. Вот у кого хочется учиться.

Дениз все же не выдержал натиска своего помощника. Он медленно, стараясь делать это максимально незаметно, перевел взгляд за спину Турана, проследив за движениями Мелек. Женщина как раз отошла от мраморной колонны, приблизилась к величественной старинной арке, ведущей в правое крыло здания, и медленно, с закрытыми глазами провела подушечками пальцев по резному каменному узору на стыке плит. Глаза Дениза против воли сузились, а привычное академическое равнодушие на мгновение сменилось глубоким, острым профессиональным интересом. Он опустил чашку на подоконник.