Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 9)

— Ты, мастер, не дерзи, — сказал он ровно. — Он тебе не полковой писарь.

— Я не дерзю. — Матвей постучал молоточком по бандажу, послушал и пошёл к следующему колесу. — Я говорю, как есть. На войне это, я гляжу, редко нужно.

Я пошёл за ним.

Он не оборачивался и не сбивался с шага, но и не гнал, — шёл так, чтобы человеку, идущему сзади, было удобно слушать.

— Матвей Елисеевич. Тридцать человек у меня есть. Считай, что вода твоя.

— Тогда четыре часа.

— За четыре часа сюда может кто-нибудь прийти.

— Может, — согласился он. — Только раньше воды всё равно не поедем. Хоть ты тут стой, хоть в трубу труби. Железо, оно не спрашивает, кто у тебя старший.

Он ударил по колесу. Звук вышел глухой, короткий. Матвей ударил рядом ещё раз — металл отозвался так же.

— Слышишь?

— Слышу.

— А что слышишь?

— Не звенит.

— Верно. Трещина. — Он присел, провёл пальцем по бандажу и вытер палец о полушубок. — Восьмой вагон, задняя тележка. Его надо отцепить и бросить, и это моя четвёртая причина, которой я тебе не назвал, потому что ты про три спрашивал.

— Что в восьмом?

— Имущество. Чьё — не знаю, и никто мне не сказал.

Я поглядел вдоль состава. Восьмой был тот самый, крытый, в хвосте.

— Отцепляй.

Матвей чуть шевельнул углом рта — впервые за весь разговор.

— Вот это ты хорошо сказал. Быстро.

К девяти часам у нас был счёт: четыре часа воды, полчаса маневра, один человек на стрелке и один вагон на боковой. Мишка записал всё это на своём листе четырьмя строчками и, пока писал, дважды переспросил, как пишется «тендер».

* * *

Ночью с подвод полезли на состав.

Не воры. Свои же — ходячие, отставшие, бабы с детьми, возчики. Состав стоял, в теплушках были нары, а на дворе была ночь, и всякий, кто мог подтянуться на руках, лез в открытую дверь.

Их выкидывали обратно.

Выкидывал человек в накинутой на плечи шинели, с потёртой фельдшерской сумкой через грудь, и делал это без крика и без злобы, но так, что второй раз к той же двери не подходили.

— Вниз, — говорил он. — Вниз. Не сюда.

— Куда ж нам?

— На землю. К кострам. Сюда нельзя.

Я подошёл. Он обернулся, посмотрел на меня снизу вверх и вернулся к двери.

— Левченко, — сказал он. — Фельдшер. Вы командир этих подвод?

— Я.

— Заберите своих. У меня тут раненые, и я их вам мешать не дам.

— Мои тоже раненые.

— Ваши — не все.

Он подтянул лямку сумки и повернулся ко мне всем корпусом.

— У вас в обозе, на четвёртой подводе с хвоста, лежит человек. Без раны. Второй такой — при кострах, я его видел, он ходячий и он всех обнимает, потому что ему холодно.

— И что?

— И то, что если они лягут на эти нары, то через две недели горячечные могут пойти по всем вагонам, а состав дальше не пустят. — Он говорил ровно и негромко, тем голосом, каким считают вслух. — Я их туда не пущу.

— Ты знаешь, что с ними?

— Нет.

— А говоришь.

— Я не говорю, что с ними. Я говорю, куда их нельзя.

— Куда их можно?

— Отдельно. На землю, у своего костра, своя посуда, своя вода. Кто ходит — пусть ходит, только не в толпе. С неделю смотреть будем. Тогда станет яснее.

— А если это простуда?

— Тогда через неделю у нас будет два здоровых человека и я останусь дураком. — Он поправил сумку. — Я на это согласен.

Тут к вагону подошла баба с ребёнком на руках.

Ребёнок был закутан по глаза. Баба не просила и не плакала — она просто подошла и стала подавать его вверх, в дверь, обеими руками, как подают ведро.

— Возьмите. Он горячий.

Игнат не пошевелился.

— Не возьму.

— Он горячий!

— Оттого и не возьму.

Она стояла и держала ребёнка на весу. Руки у неё дрожали, и было видно, что долго она так не выстоит.

Вокруг стали.

Я это почувствовал раньше, чем увидел: у костров перестали разговаривать, и от подвод потянулись глядеть. Двое возчиков подошли близко. Кто-то сзади сказал вполголоса, что фельдшер тут, видать, главнее командира.

— Левченко.

— Слушаю.

— Возьми ребёнка.

Он повернулся ко мне.

— Нет.

Он сказал это негромко и при всех.

— Я приказал.

— Вы приказали не то, чем распоряжаетесь. — Он спустился на одну ступеньку, чтобы стоять со мной вровень. — Хотите — снимите меня. Вагон всё равно не откроется.