Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 10)
— Отчего?
— Оттого, что открывать буду я, а я не открою.
Мы постояли. Баба держала ребёнка. Возчики глядели.
— Что ты можешь ему дать? — спросил я.
— Тёплое место на земле, отдельный костёр, свою посуду и чтоб с ним не сидели чужие. Это я могу нынче. — Он повернулся к бабе. — Пойдёшь со мной?
Она поглядела на меня. Я кивнул.
Она опустила ребёнка и пошла за Игнатом. Он отвёл её за насос, подальше от наших подвод. Двое возчиков, поглядев им вслед, отошли к своим кострам, и на том всё кончилось. Я остался стоять у вагона.
Простоял.
Потом я велел Тимофею отвести тех двоих за дальний костёр и поставить им свой. Тимофей отвёл, ни о чём не спросив.
Перед рассветом Игнат отдал нашим тяжёлым девятнадцать мест, которые держал свободными.
Он отобрал их сам, обойдя подводы дважды, и брал не тех, кто хуже, а тех, кого дорога добьёт вернее прочих. Смотритель ходил за ним и путался под ногами, показывая свои меловые пометки на рукавах.
— Тут помечено, — говорил он. — Я вчера помечал.
— Вчера.
— Я по правилу помечал!
— Верю, — отвечал Игнат и шёл дальше.
Девятнадцать перенесли. Их поднимали в двери на руках, по одному, и на каждого уходило минуты по три, потому что проход в вагоне оставался только на ширину плеч и разойтись там было негде.
Восемьдесят три человека остались на подводах.
Пока поднимали девятнадцатого, я считал в уме, сколько подвод у меня освободится. До перекладки люди лежали на всех восемнадцати. На бумаге восемьдесят три человека занимали четырнадцать подвод. В дороге считали иначе: кто с кем лежит и кого можно лишний раз двигать. Тимофей потом перекладывал их полтора часа и освободил две.
Две подводы. Их сразу заняли ходячие с узлами.
Потом я пошёл вдоль вагонов.
Я шёл и заглядывал в двери, и в каждой двери было одно и то же: два яруса нар, на нарах вповалку, между нарами узкий проход, и в этом проходе кто-нибудь сидел на корточках, потому что лечь было негде. Пахло карболкой, немытым телом и мокрым деревом. Я прошёл четыре вагона и в пятом окликнул — не потому, что рассчитывал, а потому, что уже не мог не окликать.
— Аникей!
Сверху, со второго яруса, кто-то заворочался.
— Кто зовёт?
Я узнал голос раньше, чем разобрал слово.
Он лежал у самой стенки, головой к двери, и правая нога у него была в лубке от бедра, и лубок был чем-то подмотан поверх, потому что бинта не хватало. Лицо стало незнакомое. Не худое — стёршееся, как стирается лицо у человека, который три недели лежит и глядит в потолок вагона.
Он повернул голову и увидел меня. И сразу засмеялся.
— Ты гляди, — сказал он. — Пришёл.
— Пришёл.
— Я говорил соседу, что придёшь. Он не верил.
Сосед на нижних нарах не шевельнулся и, кажется, спал.
— Как нога?
— На месте.
Он посмотрел на меня, потом на свою ногу, потом опять на меня.
— Пальцы не чую с той недели, — сказал он. — Врач сказал, может, и обойдётся.
— Значит, обойдётся.
— Значит, обойдётся, — согласился он.
Помолчали.
— Наши как?
— Все живые. Гаврила тут, Архип, Тимофей, Мишка.
— Мишка вырос?
— Вырос.
— Скажи ему, чтоб не лез вперёд.
— Скажу.
Он опять помолчал, а потом спросил то, что я ждал и чего не хотел.
— Я к вам вернусь?
Можно было сказать, что вернётся. Он бы поверил. Не по глупости: в вагоне, где три недели глядишь в потолок, верят почти всему. И это стоило бы мне одной секунды, а ему — потом — куда больше.
— Не знаю, — сказал я.
Он кивнул.
— Ну и ладно.
— Состав ночью пойдёт. Воду наберём — пойдёт.
— Далеко?
— Дальше отсюда.
— Это хорошо, — сказал Аникей. — Тут стоять — хуже нет.
Я постоял ещё немного. Потом снял с себя флягу с водой и поставил ему на нары.
— Пироксилину у вас, стало быть, некому вязать, — сказал он вдруг.
— Некому.
— Ну вот. — Он отвернулся к стенке. — Иди, командир. У тебя вода.
Я слез с подножки. Игнат стоял внизу, у соседнего вагона, и делал вид, что смотрит в другую сторону.
— Ваш? — спросил он.
— Мой.
— Нога плохая, — сказал он. — Я не про эту неделю. Я вообще.
— Знаю.
— Знаете, — повторил он. И, помолчав, добавил: — Тогда не спрашивайте меня при нём.
* * *