Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 11)

Воду брали до рабочей отметки четыре часа.

Мишка собрал людей сам — я велел ему собрать тридцать, а он привёл сорок два, потому что обходил костры с листом в руке и с одним и тем же вопросом: «Вы на воду пойдёте? Как звать?» Взрослые люди, которые час назад отказывали урядникам и подхорунжим, называли ему имена и вставали.

Насос был ручной, в две рукояти, и качать им можно было вчетвером.

Первая смена встала бодро и выдохлась на восьмой минуте. Рукояти ходили тяжело, вразнобой, вода шла толчками, и на каждом толчке из соединения било в стороны, и все четверо промокли до пояса. Через четверть часа они отошли к костру и сели там молча, не разговаривая между собой.

Вторую смену Мишка поставил уже иначе: двое рослых на одну рукоять, двое поменьше на другую, и велел им считать вслух. Считали до восьми и на восемь меняли руки. Пошло ровнее.

Один из тех, кого Мишка поставил следом, не встал от костра. Сидел, засунув кисти под мышки, и глядел на рукояти.

— Козлов Яков, — прочёл Мишка. — Ваша смена.

— Руки не гнутся.

— Давеча гнулись.

Мужик вынул кисти. На ладонях у него лопнули две старые мозоли, кровь смешалась с грязью.

— Вот тебе и гнулись.

Мишка посмотрел на ладони, потом на свой лист. В листе мозолей не было.

— Кто его сменит? — спросил он у меня.

— Я.

— Вы не записаны.

— Запиши.

— Вас потом кто сменит?

— До потом доживём.

— Так нельзя, — сказал Мишка. Он сказал это не мне, а листу. — Если вас поставить вместо него, у нас одного не будет в последней четвёрке.

Он оглянулся и увидел Тимофея.

— Тимофей Ильич! Вы можете?

Тимофей поднял левую руку, показал её и опустил.

— Одна. На насосе две нужны.

— Тогда ты, — сказал Мишка кому-то у огня. — Как зовут?

— Павел.

— А ещё?

— На что тебе ещё?

— Фамилия.

— Нету фамилии. Пиши Павел.

Мишка передвинул в последнюю четвёрку Павла из подменных, зачеркнул мужика с лопнувшими ладонями и на его строке написал меня — подменным. Сам он на рукоять не пошёл. Был тоньше многих и понимал это; он делал то, что у него выходило лучше, — держал людей в их очереди.

Я отстоял свою четверть часа во второй смене и ещё четверть в четвёртой. На второй моей четверти рукоять берёшь уже не руками, а плечами и спиной, и то место в плече, которое зажило, начинает напоминать о себе тем, что перестаёт слушаться на счёт «шесть». Я досчитал до восьми и передал рукоять Матвею.

— Долго ещё? — спросил кто-то от костра.

— До света, — ответил Матвей, не оборачиваясь.

— А сколько уже налили?

— Четверть.

От костра застонали.

— Не стони, — сказал Матвей. — Стонать будешь, когда я скажу «полтендера». Вот тогда самое время.

Мишка ходил вдоль и вёл счёт сменам. Из сорока двух человек он составил десять четвёрок, двоих оставил подменять тех, у кого сводило руки, и велел меняться через четверть часа. За четыре часа он не сбился ни разу, хотя к трём люди уже путались сами: одни лезли качать вне очереди, другие прятались за чужими спинами. Мишка находил и тех и других. Тех, кто лез не в свою, он отгонял. Тех, кто прятался, звал по имени — и они шли, потому что стыдно было при своих же.

К утру у него на листе стояло сорок два имени и против каждого — палочки.

Матвей маневрировал в четвёртом часу.

Он делал это сам, стоя на подножке паровоза и перекрикиваясь с машинистом. Сперва отцепил крытый восьмой вагон с трещиной в бандаже и оставил на боковой. Потом переставил третий вагон в хвост, чтобы за надорванной серьгой больше ничего не было. Всё заняло больше часа: тупик был короткий, заходить пришлось дважды. Имущество из восьмого никто не выгружал — не было ни рук, ни времени, ни того, кто бы за это отвечал.

Гаврила всю ночь пролежал на бугре за выемкой, с той стороны, откуда мы пришли.

У него оставался диск и мятый, и он не выстрелил ни разу — и, спустившись, сказал об этом первым делом, раньше всего остального, потому что за две ночи это стало у него единственной цифрой, которую он докладывал без спроса. Под утро он спустился, весь мокрый от росы, и сказал, что дважды слышал конных на дороге и оба раза они поворачивали, не доходя до переезда: у костров люди сменялись у насоса и ругались, и конный разъезд ночью не мог понять, сколько нас здесь.

Стрелку держал Архип.

Запор был сорван. Матвей перевёл стрелку вручную, плотно прижал остряк и забил у рычага плоский железный клин. Архип должен был следить за креплением, покуда пройдёт состав: если остряк отойдёт под вагонами, колёса разойдутся по двум путям.

Матвей объяснил это один раз, показал, где браться, и спросил, понял ли.

— Понял, — сказал Архип.

— Рычаг руками не держи. Гляди на клин.

— Знаю.

— Поползёт — маши машинисту. Под вагоны не лезь.

— Не полезу.

Больше они не разговаривали. Матвей ушёл к паровозу, а Архип снял шапку, положил её на насыпь, чтоб не мешала, и встал рядом с переводным рычагом, не спуская глаз с клина.

Состав шёл мимо него минуту с небольшим.

Я стоял неподалёку и видел его всё это время: маленький, в тулупчике, боком к движению, он не менял положения, а на каждом стыке железо под ногами дёргало. Когда миновала середина состава, Архип нагнулся, проверил клин взглядом и опять выпрямился. Руками не тронул.

Когда прошёл последний вагон, он ещё постоял, будто не поверил, что уже можно. Потом тронул клин носком сапога, поднял шапку, отряхнул её о колено и надел.

Был шестой час утра двадцать пятого.

Состав шёл медленно, шибче человека, но не намного, и от паровоза далеко было слышно, как он берёт подъём за выемкой — тяжело, с натугой, с редким разговором железа. Люди у костров вставали и смотрели ему вслед. Никто не кричал и не махал. У открытой двери сидел, свесив здоровую ногу, Аникей, — я видел его секунды три, и он меня, кажется, тоже.

Потом состав вошёл в поворот, и его не стало.

Мы вернулись к переезду раньше Матвея. Когда паровоз прошёл стрелку, он соскочил с подножки и остался у остряка, глядя, как проходят колёса. Теперь он пришёл оттуда пешком, больше версты, остановился у переезда с молоточком в руке и поглядел вслед составу.

— Тебе куда теперь, Матвей Елисеевич?

— Домой мне, — сказал он. — Только дом мой на линии, а линия вон туда пошла.

— С нами пойдёшь?

Он поглядел на подводы, на конных, на Гаврилу с льюисом, на бабу, которая привязывала узел к задку.

— Пойду. С условием.

— Говори.