Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 12)

— Когда я про железо говорю, ты слушаешь. Не соглашаешься — дело твоё, а слушаешь до конца. Я длинно не говорю.

— Согласен.

— Тогда слушай первое. — Он показал молоточком вдоль путей, туда, куда ушёл состав. — Они пошли на Лиски. Эта ветка выводит туда. В Лисках две дороги сходятся крестом, четыре направления и мост через Дон. Поезда с четырёх сторон и подводы, которые потянутся к переправам, могут встретиться там.

— Долго им идти?

— Сутки, если нигде не станут. Станут.

Он присел на корточки и молоточком начертил на земле две пересекающиеся черты, а рядом — реку.

— Вот путь от нас. Вот поперечный. Здесь станция, здесь мост. Сойдутся они тут. — Он ткнул молоточком в перекрестье и растёр черту ладонью. — Кто первый займёт это место, тот и решит, кому куда ехать. Я тебе не про войну говорю, я тебе про узел говорю. Узел один.

— А подводам?

— Подводам колея не нужна. Подводам нужна переправа.

Он встал, отряхнул колени и убрал молоточек за пазуху.

— Ты меня спросил, я ответил. Больше я про это говорить не стану, покуда сам не увижу.

Игнат подошёл к нам, застёгивая на ходу шинель.

— Двое ваших остались, — сказал он мне. — Те, которых я не пустил. К утру их стало трое. Женщина с ребёнком тоже со мной, у дальнего костра.

— Третий кто?

— Возчик с семнадцатой подводы. Он вчера ночью помогал качать воду.

Он поправил лямку сумки и посмотрел на меня, дожидаясь.

— Ходячих с одной подводы снимите. Всех пятерых — на неё, — сказал я. — И сами при них.

— Я и так при них.

К семи часам колонна вытянулась на дорогу. Впереди шли подводы, за ними пешие, в хвосте — одна подвода, отделённая от прочих широким разрывом. На ней сидели трое мужчин и женщина с ребёнком, а рядом шёл человек с фельдшерской сумкой. Матвей ехал в голове, на чужой лошади, и всю дорогу молчал.

Мишка вписал в свой лист две новые строки — «Рябов М. Е., мастер» и «Левченко И. Ф., фельдшер», — и подвёл под сорока двумя именами водяной смены черту.

Глава 4. Лиски

Станция открылась нам с бугра вся разом, и я сразу увидел: на ней всё занято.

Двадцать шестое, начало седьмого. Пути стояли полные. Вагоны, вагоны, платформы с чем-то под брезентом, цистерна, опять вагоны. Между составами не было просвета. Чужих паровозов я насчитал три, и все три — без дыма.

Наш состав стоял с краю, на четвёртом пути, и был единственный под парами.

За сутки он ушёл недалеко: перед Лисками пробка снова поставила его. Мы нагнали его под утро.

За ночь к нашим девятнадцати подводам пристали ещё двадцать две: девять с овсом и сеном, остальные — из разорванных обозов. С последними ехали девятнадцать раненых, которые сами дороги не выдержали бы. Игнат осмотрел их ещё до рассвета.

— С жаром? — спросил я.

— Ни одного. Этих можно к нашим.

Тимофей отдал лазаретному смотрителю две из новых телег и распределил раненых по всем двадцати одной. В списке смотрителя снова стало сто два человека: восемьдесят три, оставшиеся на подводах после эшелона, и эти девятнадцать. Перед бугром Тимофей мелом поставил на своей доске три числа: двадцать одна лазаретная, девять фуражных, одиннадцать прочих. Всего сорок одна.

— Куда они все? — спросил Мишка.

— Никуда, — сказал Матвей. — Это пробка.

Он слез с лошади, не доехав до путей, и дальше пошёл пешком.

Я пошёл за ним.

Он шёл вдоль насыпи и смотрел не на вагоны, а под них — на рельсы, на стыки, на стрелочные переводы. У третьей стрелки он присел. У пятой присел опять.

— Забита. И эта. И та.

— Чем забита?

— Ничем. Стоят на боковой и заперты составом. Перевести можно, ехать некуда.

Он дошёл до конца горловины и там стоял долго.

Я его не торопил.

Архипа я послал на северный выход, как только мы спустились с бугра. Он ушёл вдоль пакгаузов и вернулся через полчаса — пешком, без лошади, отряхивая с колен угольную пыль.

— Ну?

— Двумя дорогами идут. — Он говорил тихо, и я нагнулся ближе. — Одни по большаку, конные, тех больше. Другие вдоль насыпи, пешие, тех меньше и те ближе.

— Насколько ближе?

— Версты полторы. Я их слышал, не видел.

— Полторы — это сколько по времени?

Архип достал рожок, повертел его в пальцах и убрал не открыв.

— Пешему по путям — час. Только они не пойдут час. Они станут у водокачки и будут глядеть, потому что тут вагонов полно и не поймёшь, есть кто или нет.

— А как поймут?

— Как мы задымим.

Я поглядел на наш состав. Дым из трубы шёл ровно, и его было хорошо видно.

— Стало быть, они уже знают.

— Стало быть, знают.

— Одна, — сказал наконец Матвей.

— Что одна?

— Стрелка одна. Вон та, крайняя, на запасную ветвь. Ветвь идёт вдоль воды и потом заворачивает. По ней можно уйти. Больше отсюда уйти нельзя ничем.

— Она рабочая?

— Она свободная. Рабочая ли — узнаю, как переведу.

Он пошёл к ней. Я послал с ним Тимофея и двоих возчиков покрепче.

Стрелку переводили двадцать минут.

Механизм был цел, но забит землёй и набившейся щепой, и его выбивали ломом и руками. Матвей лёг на насыпь и выгребал из-под остряка щепкой, лёжа на боку. Тимофей левой рукой держал лом, а упор делал плечом. Когда закончили, пальцы у возчиков не сразу разогнулись после железа.

Наконец звякнуло, и остряк лёг.

Матвей сел прямо на шпалы.

— Пошла.

— Она удержится?

— Замка нет. Заклинить можно, только человек должен стоять при ней и смотреть.