Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 14)

Я стоял между ними и считал.

Семь минут огня. Девять минут на стрелке. Разница — две. За две минуты человек, стоящий на стрелке в горловине, виден с северного выхода как на ладони.

— Матвей Елисеевич. Кто будет стоять при стрелке?

— Я.

— Я могу поставить возчика.

— Можешь. — Он поправил полушубок. — Только он не увидит, когда клин поползёт. Не со зла. Он не знает, на каком стуке смотреть.

— А ты знаешь?

— Я считаю тележки.

Тут прибежал Мишка.

— Степан Тихонович! Там фельдшер и комендант!

Комендант был маленький, в фуражке набок, и кричал уже, кажется, давно.

У шестого пути стоял отдельный вагон — старый, с закрашенными окнами, с наспех приколоченной поперёк двери доской. Возле него на земле сидели и лежали люди. Их было десятка полтора. Ни у кого не было ни повязок, ни лубков.

— Прицепить! — кричал комендант. — Немедленно прицепить! У меня приказ никого не оставлять!

Игнат не отошёл от сцепки.

— Не прицеплю.

— Это ваш состав?

— Это не мой состав. Это мои раненые.

— Там люди!

— И там люди, и тут люди. — Игнат стоял у самой сцепки, боком, и рукой держался за буфер. — Вы их сейчас смешаете, и через неделю-другую горячка может пойти и по тем, и по этим.

Комендант обернулся ко мне.

— Вы старший? Прикажите ему!

Я поглядел на вагон с закрашенными окнами. Потом на состав, где в шести теплушках лежали те, кого мы грузили вторые сутки.

— Не прикажу.

— Вы понимаете, что вы их бросаете?

— Понимаю.

— Их возьмут красные!

— Возьмут, — сказал Игнат. — Здесь их видно: отдельный вагон, доска на двери. А смешаю с моими — через неделю-другую горячка может пойти по всем шести теплушкам. Им оставим воду, двух санитаров и бумагу. Большего я сейчас не могу.

Комендант открыл рот и закрыл.

— Оставьте при них двоих, если согласятся, — сказал Игнат ему уже тише. — Кипяток, воду, что есть из белья. И бумагу напишите, кто оставлен и сколько. Это всё, что вы можете сделать.

Комендант постоял, потом пошёл искать бумагу и нашёл её не скоро.

Пока он искал, из-за водокачки ударили по товарным вагонам. Мишка показался между колёс, поднял четыре пальца — четыре подводы ещё не прошли — и исчез к проезду.

Писал он на подножке, положив лист на колено, и рука у него ходила. Игнат стоял рядом и диктовал — коротко, по одному пункту, дожидаясь, пока тот допишет:

— Оставлено четырнадцать человек. При них санитары двое, поимённо. Оставлено: кипятильник один, бельё, что есть, хлеб на два дня. Вагон номер такой-то, дверь не заколачивать.

— Отчего не заколачивать?

— Оттого, что им выходить.

Комендант дописал и хотел сунуть лист в карман.

— Два, — сказал Игнат. — Один вам, один прибейте к двери снаружи.

— Кому прибить?

— Тем, кто придёт.

Комендант посмотрел на него, потом на вагон, потом молча пошёл за гвоздём.

Двое санитаров сидели на подножке того вагона и глядели на нас, и глядели ровно так, как глядят люди, которым уже всё сказали и от которых больше ничего не требуется. Они не просились и не спорили. Один из них курил, а второй держал в руках жестяной чайник и время от времени менял руку, потому что чайник был горячий.

Я посмотрел на Игната. Он всё ещё держался рукой за буфер и, кажется, не заметил, что держится.

* * *

Машинист выслушал Матвея, не слезая с паровоза, и ответил ему сверху вниз одной фразой:

— Порвёт.

— Не порвёт, если возьмёшь на второй зубец.

— Порвёт на втором.

— Я тебе говорю, вагон с надорванной задней стяжкой теперь в хвосте. В хвосте, понял? Я его вчера перецепил.

Машинист перегнулся через поручень, поглядел вдоль своего состава, посчитал.

— В хвосте, — согласился он.

— Ну.

— Ну, тогда возьму на втором.

Матвей отошёл от паровоза и больше туда не смотрел. Он потом сказал мне, что уговаривать машиниста дольше двух фраз бесполезно: тот всё равно сделает по-своему, а по-своему у него выходит правильно чаще, чем у всех остальных.

Состав тронулся в восемь часов без десяти минут.

Матвей стоял при стрелке.

Он присел у переводного механизма, сбоку от рельса, и забил плоский клин под тягу. После каждой тележки Матвей смотрел, не сдвинулся ли клин, и шевелил губами. Первый вагон. Второй.

Гаврила ударил, когда прошёл третий.

Он бил короткими, по три, с северного края платформы, и после каждой очереди менял место — отползал на два шага вдоль рамы и бил уже оттуда. Вдоль путей, у водокачки, залегли. Потом перебежали. Потом залегли опять.

Четвёртый вагон. Пятый.

— Диск! — крикнул Гаврила.

Это значило, что первый кончился и он ставит мятый. Мятый пошёл. Он выпустил два коротких, и на третьем захлебнулось. Гаврила выругался, отвёл рукоять назад, поправил диск в посадке — пошло опять.

Шестой вагон.

От водокачки побежали разом, не таясь, человек восемь, наискось к горловине. Гаврила достал их на середине. Двое легли, остальные откатились за цистерну, и оттуда сразу ударило в ответ, и по брезенту над Гаврилой пошли дырки.

Седьмой вагон прошёл стрелку без минуты восемь.

Матвей выпрямился и пошёл с насыпи — не побежал, а пошёл, потому что у него, видно, за эти девять минут отнялись ноги. Я поймал его за локоть и стащил вниз, под откос, и мы легли там оба, и над нами дважды прошло.