Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 15)

— Восемь минут сорок, — сказал он мне в ухо. — Я запас взял.

— Гаврила!

— Тут! — донеслось сверху.

— Уходим!

— Погоди. У меня в мятом ещё есть.

Он выпустил остаток одной длинной — впервые за две недели длинной, — и по этому я понял, что он уходит.

Мы отошли за насыпь, к тому месту, где Тимофей провёл последнюю подводу, и там я впервые с рассвета перевёл дух.

Ветвь уходила вдоль воды и заворачивала за мыс. Состава уже не было видно, только над деревьями стоял дым, и дым уходил в ту сторону, куда ушёл состав.

— Матвей Елисеевич. Что мы можем сделать с этой ветвью?

Он поглядел на стрелку, оставшуюся в двухстах шагах, за открытым местом.

— Переводную тягу снять. Остряки сперва вернуть на главный и заклинить у рамного рельса. Тогда на ветвь не переведут, покуда тягу не поставят или не приладят свою. Снять — минут десять и в открытую. Наладить им — с полчаса, если мастер найдётся.

— За полчаса нам что?

— Ничего тебе за полчаса. — Он не отвёл глаз. — Я тебе сразу говорю, чтоб ты после не считал, что я тебя обманул. Это не заслон и не подрыв. Главный путь я оставлю им целым.

— Тогда зачем снимать?

— Затем, что по этой ветви ушёл твой состав. И если они за ним вздумают послать дрезину, то дрезину они отсюда не пустят.

Я подумал.

— Иди. Гаврила, прикрой. Тимофей, коней сюда, все.

Тягу снимали одиннадцать минут, и все одиннадцать я пролежал под откосом и смотрел, как это делается, потому что помочь там было нечем: работа требовала двух рук, знавших железо, а мои тут только мешали бы.

Матвей работал на открытом месте, стоя на коленях между рельсами. Сперва вернул остряки на главный путь и заклинил прижатый остряк у рамного рельса. Потом распрямил чеки, выбил пальцы переводной тяги и снял её. Он не пригибался и не оглядывался. Один раз сел на пятки, отдохнул секунды три и снова наклонился.

Гаврила прикрывал одиночными из винтовки, потому что льюис был пуст совсем и лежал рядом на щебне, как лежит вещь, которую жалко бросить.

Он лёг за рельсовой кучей и стрелял редко, обозначаясь, и от цистерны ему отвечали — с двухсот шагов, лениво и вразнобой, как отвечают тем, кого не собираются доставать.

— Плохо, — сказал он мне, не оборачиваясь, когда я подполз ближе.

— Что плохо?

— Что редко отвечают. Значит, ждут своих. Своих подождут — тогда пойдут разом.

Матвей встал на одиннадцатой минуте, поднял из-под ног длинную плоскую тягу с проушинами, взял её под мышку, как берут доску, и пошёл к нам — тем же шагом, каким шёл со стрелки, ни быстрее, ни медленнее.

Он спустился под откос, дошёл до воды и бросил железо с берега. Оно ушло сразу, без круга, потому что было тяжёлое и вошло торцом.

Гаврила подошёл ко мне, когда мы уже вели коней в поводу, и держал льюис на весу, обеими руками, как держат больного ребёнка.

— Куда его?

— На вьюк.

— Он мёртвый, командир. Теперь просто тяжёлое железо.

— Знаю.

— Я к тому, что конь его повезёт, а стрелять он не станет, покуда диски не найдутся.

— А найдутся?

— На войне всё находится, — сказал Гаврила. — Только не в тот день, когда надо.

Он приторочил его сам и приторочил хорошо, в два ремня, чтоб не било по боку, и потом ещё раз проверил ремни рукой, хотя проверять там было нечего.

Мы сели на коней.

— Степан Тихонович, — сказал Тимофей. — Тут хорошая позиция.

Он показал подбородком назад, на насыпь. Насыпь и правда была хороша: высокая, с ровным гребнем, с готовым укрытием из шпал, и с неё держалась вся горловина.

— Хороша, — согласился я.

— За ней дорога на юг. Если они сейчас пойдут за подводами — они пойдут этой дорогой, другой нет. С насыпи мы их сюда не пустим.

— Сколько нас на насыпи?

— Пятеро. И возчиков десяток, кто с винтовками.

— А у Гаврилы?

Тимофей помолчал.

— Пусто.

— Пусто. И патронов к винтовкам у нас на четверть часа, если бить с толком. Значит, мы их не пустим на четверть часа, а после того на этой хорошей насыпи останутся пятеро моих и десять чужих возчиков, и обратно с неё уже никто не уйдёт, потому что за спиной у нас открытое поле в полторы версты.

— Я это знаю.

— Знаешь. — Я тронул коня. — Тогда чего спрашиваешь?

— Затем спрашиваю, что подводы уйдут на четыре версты вперёд, — сказал Тимофей ровно. — И это будут не мои четыре версты, а их.

— Четыре версты они и так уйдут, — сказал я. — Только с нами, а не без нас. Мы им нужнее на дороге, чем на насыпи. На дороге я их разведу, а с насыпи я уже никого не разведу никогда.

Тимофей провёл левой рукой по усам.

— Ясно, — сказал он.

И повернул коня.

Мы уходили от станции по низине, вдоль воды, шагом, растянувшись цепочкой. Позади, на путях, кто-то дал длинную очередь в пустое место. Потом ударил паровозный гудок, чужой, короткий, дважды.

Станция Лиски осталась позади — за наступавшими красными.

Мы нагнали хвост колонны на третьей версте. Игнат шёл пешком, ведя лошадь в поводу, и рядом с ним, отдельно от прочих, катилась та самая подвода. Прежде на ней ехали трое мужчин, больной ребёнок и его мать. Теперь больных стало шестеро, а матерей — две.

— Шестеро? — спросил я.

— Шестеро.

— Кто новые?

— Возчик с брошенной и мальчик лет девяти. — Игнат подтянул лямку сумки. — Мать при нём. Она здоровая, я её не отсаживал, а она сама села.

— Ты ей сказал, что нельзя?

— Сказал.

— И что она?

— Ничего. Села и поехала. — Он посмотрел вперёд, на дорогу. — Я, Степан Тихонович, могу не пустить в вагон. Мать от сына отогнать не могу, и не возьмусь.

Мишка подал мне лист, не дожидаясь вопроса.