Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 7)

Он сказал это просто, не оборачиваясь, и продолжал возиться с диском.

— Что нет?

— Двадцати нет, командир. У меня их одиннадцать. — Он щёлкнул защёлкой и лёг обратно к окну. — Два диска я сжёг. Осталось два целых и мятый. Два целых — это восемь минут, если коротко. Мятый — это три, и то может стать колом на второй. Одиннадцать. Двадцати нет и не будет.

Я стоял и молчал.

— А если длиннее очередь?

— Тогда семь.

— А если реже?

— Тогда они пойдут через перекрёсток. — Он повернул голову. — Ты меня спроси лучше, что за одиннадцать минут вывезти.

— Что?

— Пять подвод. Не восемь.

Пять из восьми. Три остаются.

Я сбежал вниз.

Во дворе гимназии стояли восемь подвод. На четырёх лежали раненые. На трёх — тюки, ящики, ротные котлы, аптечные сундуки, всё лазаретное добро, которое смотритель собирал два дня и грузил бережно, слоями. Восьмая была под самим смотрителем и его писарем.

— Распрягай эти три, — сказал я.

Смотритель встал у оглобли.

— Это лазарет. Без этого лазарет не лазарет, а сарай.

— Кони с них — под три, что с людьми. Пойдут парой, быстрее.

— Вы понимаете, что вы делаете?

— Понимаю. Распрягай.

— Я не дам.

Он был немолодой, в шинели без погон, и держался за оглоблю обеими руками, и я видел, что он не за имущество держится, а за то, что два дня складывал слоями и уложил хорошо.

— Слушай меня, — сказал я. — Через одиннадцать минут по этой улице пойдут не подводы. Что выехало — то твоё. Что стоит — то ничьё. Хочешь стоять с ящиками — стой, я тебя не трону.

Он подержался за оглоблю ещё немного. Потом отпустил.

— Сундук с корпией, — сказал он. — Один. Он маленький.

— Один бери.

Распрягали в четыре руки — я и писарь, потому что смотритель ушёл к раненым и назад не глядел.

Постромки взмокли и не поддавались. Писарь рвал их ногтями. Я срезал ножом.

Писарь отдёрнул руки.

— Так нельзя. Это же упряжь.

— Режь.

Он взял мой нож и стал резать сам, и резал уже быстрее меня.

Коней подвели к трём подводам, где лежали люди, и запрягли парой. Кони были не в пару — один рослый, гнедой, другой мелкий и мохнатый, — и шли они дурно, вразнобой, но шли.

— Первая! — крикнул Тимофей от ворот.

Пошла первая пара.

— Вторая!

Мишка стоял у створки с листом и черкал.

— Пятнадцатая, — говорил он. — Шестнадцатая. Семнадцатая. Восемнадцатая.

Смотритель сел на девятнадцатую, поставил сундук между колен и обхватил его двумя руками, как обхватывают ребёнка. На три оставшиеся подводы он не обернулся ни разу.

У ворот, в темноте, лежало то, что успели стащить с трёх оставленных подвод, пока искали сундук с корпией: тюки, котлы, сундуки с медью на углах. Остальное темнело на них во дворе. Кто-то уже раскидывал верхний тюк ногой.

Гаврила бил сверху, коротко и всё реже.

* * *

Последняя вышла в двадцать минут шестого.

Я стоял у ворот и считал сам, вслух, чтобы не сбиться, и на восемнадцатой сбился всё равно, потому что мимо в этот момент провели раненого, который шёл сам и держался за постромку. Мишка подсказал: восемнадцатая. Девятнадцатая была последней — та, где смотритель сидел рядом с возчиком, придерживая на коленях маленький сундук.

Три подводы остались во дворе. На них лежало лазаретное имущество, под ними не было коней: кони ушли под людей. Я знал это заранее и всё равно постоял лишнюю секунду, глядя на задранные оглобли.

— Гаврила! Уходим!

Он не отозвался.

Я поднялся. Он лежал у окна, и льюис смотрел вдоль Мещанской, и внизу, у поворота, что-то горело — не дом, а какая-то брошенная куча, и от неё по мостовой шёл дрожащий свет.

— Уходим.

— Погоди, командир. — Он не повернул головы. — Тут хорошо.

Тут действительно было хорошо. С этого окна улица простреливалась насквозь до самого поворота, а сзади была глухая стена и лестница в переулок, куда никто бы не полез.

— Сколько у тебя?

— Диск и мятый.

— Значит, надёжных четыре минуты.

— Четыре, — согласился он. — А их вон сколько идёт. Я их тут четыре минуты подержу. Потом мятым — сколько даст. Может, до свету.

Я стоял у него за спиной. Гаврила не отнимал щеки от приклада.

Я знал, что будет с городом. Гаврила — нет.

— Девятнадцать подвод вышло, — сказал я. — На восемнадцати сто с лишним человек. Они сейчас на дороге, растянулись версты на полторы, и над ними никого нет.

Гаврила молчал.

— Если ты тут останешься, ты подержишь эту улицу. Улицу, Гаврила. Не их.

Гаврила снял руку с приклада и положил на подоконник.

— Вот и считай. — Я взял его за плечо. — Вставай.

Он встал. Взял льюис, снял с гвоздя мятый диск, который повесил там отдельно, на самый край, как обещал. Оглядел окно ещё раз — быстро, как оглядывают то, к чему не вернутся, — и пошёл к лестнице первым, не оглядываясь больше.

На лестнице было темно, и мы спускались наощупь, держась за стену. Внизу, в переулке, стояли наши кони — Мишка держал всех пятерых и, когда мы вышли, отдал повод так быстро, будто боялся, что мы передумаем и полезем обратно.

— Все? — спросил он.

— Все.