Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 27)

— А если пройдём, я вам его выдам весь и сразу, без нормы.

— Отчего так?

— Оттого, что после такой станции считать по норме — это уже неприлично, — сказал Пахомов и пошёл спать.

Гаврила чистил в конюшне свой пустой льюис.

Он делал это каждый вечер, хотя стрелять было нечем, и делал старательно. Я постоял в дверях и посмотрел.

— На станции склады, — сказал он, не оборачиваясь.

— Некогда будет.

— Я знаю, что некогда. — Он протёр затвор и подул. — Я к тому, что если вдруг будет — я знаю, где такое держат.

Перед самым рассветом я вышел на чердак каменного дома и постоял там один.

Отсюда на три стороны было видно поле, а на четвёртой, за буграми, вместо прежней полосы дыма стояло над узлом ровное зарево; в нём временами набухало и опадало что-то жёлтое. Оттуда, издалека, доносился звук, который я знал лучше всех прочих звуков на свете и который на таком расстоянии перестаёт быть выстрелами и делается просто ровным гулом, как будто где-то за холмами всю ночь молотят.

Туда мы и собирались войти следующей ночью: три других дороги были зачёркнуты углём на Мишкином листе.

Тимофей поднялся ко мне на чердак, постоял рядом и ничего не спросил.

— Который час? — спросил он потом.

— Четвёртый.

— Значит, у них там сейчас окно.

— Сейчас. Завтра в этот час пойдём мы.

Мы постояли ещё немного, глядя на зарево.

— Завтра в это время мы будем посередине, — сказал Тимофей.

— Будем.

В четвёртом часу утра восьмого я поднял всех. К вечеру остановились за версту от путей и начали разгружать подводы. В ночь на девятое к станции должны были подойти уже налегке.

Глава 8. Касторная

Окно, о котором говорил сцепщик, закрылось до того, как мы к нему подошли.

Девятого, к семи утра, мы стояли за пакгаузами в полуверсте от южной горловины, разгруженные, построенные по номерам, готовые войти, — и не вошли, потому что входить было некуда.

Ночью на станции переменилось всё.

Память Сергея дала мне только одно: у этого узла нельзя ждать. Ни пути, ни срока она мне не дала.

За ночь на север от узла пошёл бой — не гул за холмами, как позавчера, а настоящий, слышный, с раздельными разрывами, — и на станцию с той стороны хлынуло. Составы, которые сцепщик считал уходящими, стояли теперь под парами и никуда не шли, потому что южная ветка была занята другим составом, который встал на выходе и не мог сдвинуться; за ним подошёл второй; поперёк всего этого гнали пешие части, и путь через рельсы, тот самый, на который я рассчитывал по минутам, был просто и надёжно перекрыт человеческой массой.

С насыпи узел был виден весь, и вид этот я потом вспоминал не раз, потому что до того дня мне не приходилось видеть, как разом ломается очень большая, годами налаженная машина.

Шесть путей, и на всех шести составы. Между составами — люди: сидят, лежат, варят на кострах прямо на щебне, ходят через сцепки. У водокачки очередь, и в очереди стоят и вёдра, и котелки, и паровозный тендер, и никто не знает, чья теперь очередь. У пакгаузов выломаны двери, и оттуда носят: кто мешок, кто ящик, кто кусок брезента, и никто никого не останавливает, потому что останавливать некому. Над всем этим — пар, дым и тот ровный тысячеголосый гул, который стоит везде, где собралось разом слишком много людей и никто ими не распоряжается.

И через всё это мне надо было провести тридцать семь подвод поперёк.

Матвей стоял на краю насыпи и смотрел на это минут пять.

— Ну? — спросил я.

— Поперёк не пройдём.

— Совсем?

— Совсем. — Он показал молоточком. — Гляди сам. Мы туда войдём и станем на третьем пути. И на третьем пути нас будет тридцать семь подвод, а между ними будут ходить чужие люди и чужие паровозы. Оттуда мы не выйдем ни вперёд, ни назад.

— Значит, обходим.

— Обходить нечем. Мы это считали.

Я стоял и молча пересчитывал в четвёртый раз то, что уже трижды сходилось.

За спиной у меня стояло тридцать семь подвод, сто два неходячих, ходячие и приставшие, тридцать пять упряжных и семь сменных коней, из которых теперь хромали двое. Овса — на один переход, и переход этот кончался сегодня. Три дороги были зачёркнуты. Четвёртая перестала быть дорогой три часа назад.

— Матвей Елисеич. Что тут вообще можно?

Он ответил не сразу — сперва прошёл вдоль насыпи шагов сто, поглядел на что-то, вернулся.

— Одно можно. Ты только сперва дослушай, а потом ругайся.

— Говори.

— Мы не пройдём через станцию как обоз. Но часть твоих может уйти отсюда по рельсу. Не с чужим составом — со своим.

— У нас нет состава.

— Состава нет, — согласился он. — Есть части. Вон там, на пятом, стоит паровоз без бригады, у него котёл тёплый, я щупал. Там, на шестом, четыре теплушки, брошенные, с нарами, — из них уже вынули всё, что можно вынуть. На запасном стоит платформа. Если это собрать в одну связку и перевести три стрелки, у тебя будет поезд на сто человек лежачими и на полсотни сидя.

— А бригада?

— Бригаду найду. Тут по путям четвёртый день ходят люди, которым некуда деться; среди них есть деповские.

— А путь?

— Путь на юг откроется, когда те два состава впереди уйдут. Они уйдут, потому что им тоже некуда деваться. — Матвей поглядел на меня. — Может, к вечеру. Может, завтра ночью.

— А подводы?

— А подводы, Беркутов, пойдут кругом. Полем, стороной от рельса, двадцать вёрст, как я тебе и говорил, что не надо. Теперь надо.

Вот так за одно утро мой единственный план стал двумя половинными.

Я не люблю делить силы. Всякий, кого этому учили, знает: две части, идущие врозь, редко приходят в условленную точку вместе, а иногда одна не приходит вовсе.

И всё же считать было нечего.

Сто два неходячих полем, двадцать вёрст стороной от рельса, по разъезженной глине, на тридцати пяти упряжных и с фуражом до вечера — это не переход, это способ похоронить их по дороге. А по рельсу они пройдут эти двадцать вёрст быстрее и не почувствуют каждой колеи.

— Точка встречи?

Матвей присел и начертил молоточком на земле.

— Разъезд. Двадцать три версты по рельсу, вот тут. Одна платформа, водокачка, две стрелки. Подводам туда полем — вёрст двадцать восемь. Ты придёшь позже, чем поезд, но не намного.

— Кто ведёт поезд?

— Я.

— А подводы?

— А подводы ведёшь ты, — сказал Матвей. — Потому что железо я знаю, а людей ты.

* * *

Собирали связку весь день девятого и всю ночь.

Матвей нашёл бригаду за два часа: машинист, помощник и кочегар отыскались среди тех, кто третьи сутки жил в брошенном классном вагоне и ждал, чтоб им сказали, что делать. Он сказал. Они пошли.