Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 26)

— Пройти можно?

— Днём — нет. Днём вы будете лезть между составов и вас на первом же переезде и запрут.

— А ночью?

— Ночью хуже. Ночью они трогаются.

Матвей поднял руку.

— Скажи про промежуток.

Сцепщик засопел.

— Есть промежуток, — выговорил он неохотно. — Как последний ночной уйдёт, до первого дневного часа два с половиной, а то и три. Тогда южная горловина пуста. Совсем пуста, потому что все проехали, а новых с севера ещё не подали.

— Когда уходит последний ночной?

— Как когда. Позавчера в пятом часу. Вчера в четвёртом.

— Значит, окно между четырьмя и семью, — сказал Матвей. — Три часа. И это всё, что тебе будет, Беркутов. Тридцать семь подвод через станцию за три часа.

Я взял у Мишки уголь и стал считать прямо на кормушке.

На дороге мы держали по двести шагов между группами. На станцию так входить нельзя. Если сжать строй, на чистый проход тридцати семи подвод через пути уйдёт часа полтора. Пеших придётся пустить между ними, а не отдельной колонной. На остановки, чужие сцепки и запутавшуюся упряжь останется ещё столько же.

Полтора часа на проход, полтора на всё, что обязательно пойдёт не так. Три.

Ровно три часа, ноль запаса.

Окно держалось на слове сцепщика: позавчера последний ночной ушёл в пятом часу, вчера — в четвёртом, а завтра мог уйти в шестом. Другой дороги всё равно не было. Оставалось заранее решить, что именно я брошу, когда время кончится, — сейчас, на трезвую голову, а не в темноте на путях.

Тимофей глядел мне через плечо.

— Мало.

— Мало.

— А если растянуть на две ночи?

— Тогда половина колонны ночует на станции, — сказал Матвей. — Посередине. Между составами. Ты этого не захочешь.

Игнат слушал всё это, сидя на кормушке у самой двери, и заговорил только тогда, когда я взялся считать по второму разу.

— У меня сто два лежачих, — сказал он. — Через рельсы подвода идёт с толчком. Каждый рельс — это толчок, и на станции их будет больше десятка, потому что вы поедете поперёк всех путей.

— Сколько это по-вашему стоит?

— Не сосчитаю. У кого рана свежая или разошлась, может не выдержать. — Он ответил сразу, без раздумья, и по тому я понял, что он считал это ещё до меня. — Не от одного толчка, а от всей тряски подряд. Для них это всё равно что заново везти из-под Воронежа.

— А если не поперёк?

— А если не поперёк, вы не пройдёте.

— Значит, можем потерять людей.

— Можем. — Он подтянул лямку сумки и посмотрел на меня. — Я это говорю не для того, чтобы вы переменили решение. Решение верное. Я говорю, чтобы вы знали цену заранее и после не удивлялись.

— Что вам нужно, чтоб риск был меньше?

Он подумал.

— Солома. Много соломы, подложить под каждого вдвое против нынешнего. И чтоб на моих подводах ехали шагом, а не рысью, даже если все прочие побегут.

— Солома будет. Рысью не пойдёте.

— Тогда шансов больше, — сказал Игнат.

Я стёр цифры ладонью и написал заново.

— Тогда так. Идём одним заходом. Первыми — пустые и лёгкие, они быстрее. Потом раненые. Потом обоз с овсом. Последними — команда поручика и мы. Разгружаем всё, что можно нести, ещё до входа, за версту, чтоб на путях не возиться. Интервал на станции — не двести шагов, а десять. Гуськом, один за другим.

— Ты же сам его ставил, интервал.

— На дороге ставил. На дороге у нас враг — своя же куча. На станции у нас враг — время.

Он подумал.

— Ясно.

— И последнее, — сказал я. — Если к семи часам хвост не пройдёт, я его не жду.

Все посмотрели на меня.

— Договоримся сейчас, при всех, чтоб потом не спорить. Кто к семи не прошёл — сворачивает с путей вправо, к пакгаузам, и уходит своим ходом на юг вдоль насыпи. Старшим у них будет тот, кто окажется первым из непрошедших.

— А если это буду я? — спросил Пахомов.

— Значит, вы.

— С девятью фуражными подводами.

— С теми, что у вас останутся.

Пахомов помолчал.

— Разумно, — сказал он наконец, и в голосе у него было столько же тепла, сколько в его накладной.

— Мишка. Перепиши всех по номерам в том порядке, в каком пойдут. Не по подводам, а по порядку. Каждому скажешь его число и заставишь повторить.

— Всем? До утра не управлюсь...

— Всем. Ночь у тебя есть.

Он ушёл, унося уголь, и всю ночь я слышал его во дворе и за конюшней.

Он ходил от костра к костру, садился на корточки перед каждой кучкой людей и говорил им их числа, и заставлял повторять, и не отставал, пока не повторят. Взрослые мужики повторяли за пятнадцатилетним мальчишкой свой порядковый номер, как повторяют за учителем.

К трём часам он охрип и говорил шёпотом, и от этого его стали слушать ещё внимательнее.

Солому собирали в той же экономии, разобрав крышу сарая. Крыша была старая, солома прелая, но её было много, и Игнат браковал только совсем гнилую. Носили всю ночь. Под каждого лежачего подложили вдвое, а под тех, кого Игнат отметил особо, — втрое, и подводы от этого стали выше и мягче, и с виду сделались похожи на стога, из которых торчат головы.

Савва вышел за мной во двор и стоял, глядя, как в конюшне за приоткрытой дверью ходит фонарь.

— Сменных семь, теперь двое хромают. Походного овса на переход. Если к ночи выйдем и девятого войдём — ровно хватит войти. На выход — не хватит.

— Знаю.

— Я тебе, как договаривались, говорю вечером.

— Спасибо.

— Это не «спасибо». — Савва повернулся ко мне. — Это значит, что на той стороне ты первым делом ищешь не дорогу, а овёс. Иначе на той стороне мы просто встанем, и станет всё равно, прошли мы узел или нет.

Пахомов подошёл ко мне последним, уже перед светом, и держал в руке свою неизменную стопку.

— Я вам вот что скажу, Беркутов. Если мы там останемся, овёс сгорит вместе с подводами, и никакой квитанции не будет.

— Знаю.