Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 28)
Стрелки переводили втроём: он, помощник и Архип.
Архип к этому времени уже понимал короткие команды Матвея у стрелки и не лез под колёса. После двух дежурств он относился к переводу как к механизму, который нельзя упускать из рук.
Теплушки подтягивали паровозом по одной.
К ста двум лежачим Игнат добавлял тех из ходячих, кто двадцать восемь вёрст полем не выдержал бы.
Игнат отбирал.
Он делал это на насыпи, у сходней, и делал быстро, потому что времени не было совсем.
— Этого. Этого. Этого нет — он в седле дойдёт.
— Я не дойду!
— Дойдёшь.
— Игнат Фомич!
— Дойдёшь, я сказал.
Матвей стоял тут же и считал вслух:
— Сто двадцать. Сто двадцать пять. Хватит.
Игнат не двинулся от сходней.
— Не хватит.
— Больше не влезет.
— Влезет ещё десять.
— Влезет. — Матвей повернулся к нему. — Влезет, и на подъёме за разъездом мы станем. Паровоз слабый, мы его с машинистом пробовали. Он тянет четыре теплушки и платформу и больше не тянет ничего.
— У меня десять человек, которые полем не дойдут.
— У меня одна тяга, — сказал Матвей. — Я тебе её не наращу разговором.
Они стояли друг против друга у самых сходней, и мимо них носили людей.
— Сколько весит десять человек? — спросил Игнат.
— Не в весе дело. В подъёме.
— А в чём тогда?
— В том, что если мы станем на подъёме, то не дойдут все сто двадцать пять, а не десять.
Игнат помолчал.
— Тогда снимите платформу.
Матвей открыл рот и закрыл.
— На платформе овёс, — выговорил он потом.
— Овёс без людей поедет, а люди без овса дойдут.
— Люди дойдут, а кони нет. А без коней подводы встанут в поле.
— Значит, десять моих не поедут.
— Значит, не поедут.
Я не вмешивался: Матвей считал тягу, Игнат — тех, кто полем не дойдёт.
— Матвей Елисеич. Сколько весит платформа с овсом?
— Достаточно, чтобы на подъёме не вытянуть.
— А если часть овса ссыпать на подводы?
Матвей подумал.
— Сколько подводы возьмут — перегрузите. Платформу тогда можно не брать вовсе. И у меня останется тяга на четыре теплушки: возьму не сто двадцать пять, а сто тридцать пять.
— Игнат Фомич. Сколько у вас останется?
— Ни одного.
Овёс перегружали до темноты, вручную, цепочкой, и Пахомов стоял у платформы с фонарём и считал мешки вслух, и голос у него к ночи сел. То, чего подводы не взяли, осталось на платформе.
Кони чуть не погубили нам всё дело.
Их пригнали к насыпи слишком близко — некуда было деть, — и когда паровоз стал подавать назад и дал пар, табун понесло.
Семь голов разом. Через пути, в темноте, между составов.
Савва пошёл им наперерез.
Он не кричал и не махал. Он вышел на их сторону, поднял обе руки и пошёл прямо на них шагом, и я, глядя со стороны, был уверен, что его сомнут.
Не смяли. Передние стали, за ними задние, вся масса села, забила ногами, повернула — и он повёл их обратно, боком, отжимая от путей, и завёл в тупик между пакгаузом и забором, где им некуда было деваться.
Двоих не досчитались до утра. Одного нашли на четвёртом пути с перебитой ногой.
Савва пристрелил его сам, не зовя никого.
Потом он полчаса сидел на рельсе и не разговаривал, а после встал и пошёл проверять оставшихся по одному, ощупывая ноги. Оба прежних хромых после скачки берегли ноги и на завтра в упряжь не годились.
— Пять. — Он присел на корточки. — Было семь. Считай, что за один паровозный гудок мы отдали двух коней и полдня.
— Кто виноват?
— Я. Их нельзя было ставить в тридцати шагах от путей.
— Я велел ставить.
— Ты велел ставить коней. Куда ставить, знаю я. — Он поправил уздечку на плече. — Я тебе это говорю не для того, чтоб ты меня утешал. Я говорю, чтоб ты завтра не ставил.
Гаврила пропал на четыре часа десятого утром.
Я хватился его к полудню. Тимофей сказал, что видел, как он шёл вдоль путей на север, к депо, с пустым мешком.
Вернулся он с мешком не пустым.
— Где был?
— Там.
— Где «там»?
— Где горело.
На северной стороне узла с ночи жгли склады — не все, а те, что не успевали вывезти, и жгли бестолково, потому что жечь бестолково легче, чем разбирать. Гаврила пошёл туда, дождался, пока прогорит, и полез.
Он вытряхнул мешок на шинель.