Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 29)

Два диска. Один в масле, целый. Второй в копоти, с погнутым краем крышки.

— Два.

— Ты за двумя дисками ходил в горящий склад.

— Я ходил в негорящий. Он уже прогорел. — Гаврила взял целый и стал обтирать. — Там у наружной стены ящик стоял, английский, с клеймом. Середину завалило, а эти два с краю уцелели.

— А если б не прогорел?

— Тогда б я не полез.

Тимофей стоял рядом и молчал так, что было слышно.

— Скажи, — велел ему Гаврила.

— Я скажу командиру.

— Скажи мне.

— Тебе скажу коротко, — сказал Тимофей. — Ты ушёл на четыре часа и никому не доложил. Ты один. У нас нету второго тебя.

— У нас нету и второго льюиса, — сказал Гаврила. — А теперь у него есть два диска.

— Сколько там? — спросил я.

— Целый диск полный. В гнутом тоже патроны есть, а сколько подаст — не скажу.

— Значит, считаем один полный.

— Считай оба, — сказал Гаврила. — Только второй я тебе не обещаю.

Он вычистил их к вечеру оба. Погнутый он выправил молотком на рельсе и потом полдня заряжал и разряжал, проверяя подачу, и остался недоволен, но сказал, что пойдёт.

Два диска. Вот и весь запас его пулемёта, и за трое суток предстояло решить, где без него уже не обойтись.

Мишка всю ночь сверял списки.

Он завёл два листа вместо одного — «рельс» и «поле» — и переписывал в них людей по номерам, и всякий раз, как Игнат кого-нибудь перекладывал, приходил и правил в обоих. К утру он охрип, как две ночи назад, и ходил с закрытым ртом, объясняясь пальцами и листом.

— Сколько на рельсе? — спросил я его на рассвете.

Он показал лист.

Сто тридцать пять мест заняты. Восемнадцать при них — Игнат, два санитара, смотритель, фельдшерский ученик и тринадцать ходячих, которых Игнат оставил себе на руки.

— А в поле?

Он перевернул лист.

Тридцать семь подвод, теперь порожних наполовину; ходячие и приставшие; люди поручика; Пахомов с урезанным обозом; тридцать пять коней в упряжи и пять сменных.

И четверо своих. И я.

* * *

Тенишев нашёл меня одиннадцатого, в полдень, за час до того, как я собирался выводить подводы в поле.

Он приехал верхом, с двумя конными, в чистой шинели, и был совершенно такой же, каким я видел его последний раз в низкой избе под Воронежем, — как будто эти две недели прошли мимо него, не задев ни одной складки.

— Степан Тихонович.

— Ваше благородие.

— Я вас искал. — Он снял перчатку и подышал на пальцы. — Не по службе. По службе я вас нашёл ещё третьего дня, а искал — сегодня.

Мы отошли к пакгаузу, где было тише.

Он раскрыл папку, но читать не стал: просто держал её раскрытой, как держат ту вещь, которую собеседник должен видеть.

— Скажите мне, что это. — Он показал подбородком на подводы. — Только своими словами, не по бумаге. Бумаги у вас всё равно нет.

— Колонна.

— Чья?

— Ничья.

— Вот и я так думаю, — сказал Тенишев с удовольствием. — Она ничья. В штате её нет. В расписании нет. Довольствия она не получает — впрочем, довольствие она себе добыла, я видел квитанции, и квитанции, надо отдать вам должное, написаны верно. Приказа о её сведении не существует. Начальник у неё есть, но начальник этот — младший урядник, командир разведывательной команды, состоящий при части далеко отсюда.

— Всё так.

— Всё так. — Он закрыл папку. — И теперь я задам вам вопрос, а вы, будьте добры, ответьте на него не мне, а себе. Чем ваша колонна отличается от шайки?

Я не стал отвечать сразу.

Мимо нас двое несли на плаще человека к сходням. У сходней стоял Игнат и говорил им, куда.

— Тем, что её можно проверить, — сказал я.

— То есть?

— У неё есть списки. Поимённые. Кто в ней, откуда, с какой подводы, что у кого взято и по какой квитанции. Хотите — я вам их сейчас отдам все. Шайка списков не ведёт, ваше благородие. Шайке они ни к чему.

Тенишев поглядел на меня.

Он глядел долго, и в лице у него не было ни злости, ни торжества, а было то ровное, спокойное внимание, с каким смотрят на чужую работу, чтобы понять, как она сделана.

— Хороший ответ, — сказал он наконец. — Я его запишу.

— Запишите.

— Он вас, между прочим, не оправдывает. Он вас объясняет. Это разные вещи, и вторая для меня полезнее. — Он опять раскрыл папку. — Списки покажите. Не отдавайте — покажите. Я не хочу их иметь, я хочу их видеть.

— А если я вам их не покажу?

— Тогда я их затребую через коменданта, — сказал Тенишев без всякого нажима. — Комендант затребует к вечеру, вы подадите к утру, и вы потеряете ночь. Мне это ничего не стоит, а вам стоит ночи. Я вам это говорю прямо, чтобы вы не считали, будто у вас есть выбор, которого нет.

— Вы всегда так делаете?

— Почти всегда. Иногда людям кажется, что они уступили из вежливости, и им от этого легче. Вам, я вижу, легче не станет, так что не будем.

Мишку я звал долго, потому что он спал первый раз за двое суток.

Тенишев читал его листы сорок минут.

Сорок минут — это было ровно то, чего у меня не было, и он это знал, и я знал, что он знает. Он читал внимательно и без спешки, водил пальцем по столбцам, один раз спросил, отчего у двадцать девятой подводы в графе стоит «дверь зелёная створчатая», и, выслушав, кивнул.

Потом он вынул из папки чистый бланк и стал писать, придерживая его о колено.

— Вот, — сказал он, дуя на строчку. — Пропуск на следование сводной команды в составе, поименованном в приложенных списках, по маршруту на юг, с правом требовать содействия от комендантов и начальников станций. Подпись моя. Печать поставим на станции, тут комендант знакомый.

Я взял бумагу и прочёл её всю, включая последнюю строку.

Последняя строка была: «Действителен до изменения обстановки».

— Что это значит?

— Это значит ровно то, что написано, — сказал Тенишев. — Обстановка изменится — и он перестанет быть действительным. Кто определяет, изменилась ли обстановка? Тот, кто у вас его спросит. Или я.