Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 24)

— Север закрыт.

— Отчего?

— Прошли конные. — Он присел над листом и постучал по верхней черте ногтем. — Много. Я насчитал на дороге четыре ряда следов в ширину, а по обочине ещё. Шли ночью, потому что грязь взялась поверх, а по низу мягко. И назад никто не шёл.

— Совсем никто?

— Двое. Верхами, шагом, в ту же сторону, что и все, потом обратно. — Архип потянул табаку с ногтя. — Это не отход, Степан Тихонович. Это они кого-то ведут вперёд и держат связь назад.

— Сколько их?

— Не скажу. Много — скажу. Считать по следу на такой дороге — врать.

Его «много» стоило больше чужой точной цифры.

Я велел Мишке зачеркнуть северную черту.

— Восток. Савва.

Савва не садился. Он стоял, привалясь плечом к столбу, и в руках у него была уздечка, которую он перебирал пальцами, как чётки.

— Восток открыт.

— Ну?

— Открыт для тебя верхом. Для колонны закрыт.

— Договаривай.

— Там дорога идёт низом восемь вёрст, потом гать, потом опять низом. Грунт — как в Песчаном, только хуже, потому что вода не сошла. — Он отложил уздечку. — Я прошёл четыре версты и повернул. Мой конь на четвёртой стал брать ногу высоко. Это значит, он вязнет и уже бережётся. А он у меня лучший.

— Пройдём с разгрузкой. Мы уже так ходили.

— Ходили. — Савва поглядел на меня. — Тогда у тебя было тридцать пять упряжных и семь сменных, а твёрдое мы всё время видели впереди. Тут низине конца не видно. Ты войдёшь туда со всеми и через сутки станешь посередине, и тогда я тебе скажу вслух то, о чём мы с тобой договаривались: кони не пойдут. Только говорить это будет уже поздно, потому что назад по такому не выходят.

— А если бросить половину подвод?

— Тогда пройдёшь. — Он помолчал. — Только всех лежачих на ту сторону не вывезешь.

Я поглядел на вторую черту и велел Мишке зачеркнуть.

Он зачеркнул. Он делал это очень аккуратно, двумя линиями крест-накрест, и было видно, что ему это не нравится.

— Запад. Матвей Елисеич.

Матвей достал из-за пазухи молоточек, положил его на лист рядом с третьей чертой и только потом заговорил.

— Запад — это рельс. Рельс отсюда идёт на узел и мимо узла не идёт никак: тут одна колея и одна ветка, всё сходится там.

— Обойти нельзя?

— Подводам можно. Обозом можно. — Он ткнул молоточком мимо черты, в пустое место. — Только тогда ты двадцать вёрст идёшь полем, держась насыпи, а возле насыпи в такое время ходят разъезды, потому что насыпь — это единственное, что тут вообще стерегут.

— Стало быть, и запад закрыт.

— Запад не закрыт, — сказал Матвей. — Только идти по нему надо не мимо узла, а через узел.

В конюшне стало тихо.

— Через узел, — повторил я.

— Через узел. По путям, по станции, поперёк всего, что там стоит, и на южную ветку. Часа за три-четыре пройдём, если пути будут свободны.

— А если не будут?

— Тогда мы там останемся.

Мишка сидел на корточках над своим листом и глядел на две зачёркнутые черты и на две незачёркнутые.

— Так у нас же две остались, — сказал он.

— Две. Южную завтра проверим.

— А если и южная закроется?

— Тогда останется узел, — отозвался Савва от столба. — А если закроется и он, будем стоять в этой экономии и объяснять красным, что мы тут временно.

Гаврила фыркнул. Никто больше не засмеялся.

— Матвей Елисеич, — сказал Тимофей. — А ты сам-то через узел водил когда-нибудь обоз?

— Обоз — нет.

— А что водил?

— Составы водил. Обоз через станцию — это то же самое, только вместо сцепки у тебя вожжи, а вместо машиниста дурак. — Матвей подобрал молоточек. — Извини, не про тебя.

— Я не обиделся.

Про Касторную я знал только слово.

Оно лежало во мне отдельно, без числа и без подробности, как лежит название станции, мимо которой когда-то проезжал ночью: было такое место, там было что-то большое. Ни кто кого, ни когда, ни чем кончилось. Тому, кто ждёт от такой памяти пользы, она пользы не даёт: она только не даёт спать. Одно она мне всё-таки сказала, и на одно я её употребил — на срок. Раз там было большое, значит, стоять там нельзя ни лишнего часа, и всё, что мы будем делать в узле, надо делать не хорошо, а быстро.

— Матвей Елисеич. Мне нужен срок и окно.

— Съезжу — скажу.

* * *

Шестого мы пошли на юг вчетвером — проверить последнее, во что я ещё верил.

По карте туда шёл просёлок, в обход и узла, и низины. Савва сказал про него, что грунт терпимый. Архип сказал, что следов по нему нет. Это был единственный ответ, который меня в тот день устроил, и потому я поехал сам.

Взял Архипа, Гаврилу и Мишку. Мишку взял, потому что он один умел ехать двенадцать вёрст и не заговорить.

Шли шагом, обочиной, с двумя остановками.

Дорога была пустая. Совсем пустая — ни телеги, ни пешего, ни собаки. По обочине стояла мокрая трава, некошеная, и в ней не было ни одного следа.

Это мне и не понравилось.

— Архип. Отчего пусто?

— Не знаю.

— Тут ведь жильё кругом.

— Жильё кругом, — согласился он. — А по дороге никто не ездит.

Мы прошли ещё две версты. Ни следа.

— Тут кто-то был, — сказал вдруг Гаврила.

— Где?

— Нигде. — Он повёл подбородком вокруг. — Оттого и говорю. Когда никого нет, всегда кто-нибудь да идёт. А тут третий час — никого.

На восьмой версте Архип поднял ладонь.