Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 23)

— С какой стати?

— С такой, что ты ему спину сбиваешь. — Савва показал подбородком. — Правой не держишься и всё тело валишь влево. Седло съехало, потник с правого бока смяло. Он у тебя третий день горбится. Погляди сам, как стоит.

Тимофей посмотрел на своего коня. Конь стоял, подобрав зад.

— Я и на подводе с одной рукой останусь.

— На подводе ты ему спину не собьёшь.

— Мне колонну водить.

— Води с подводы.

— С подводы не видно.

— Тогда пеши.

Они смотрели друг на друга, и оба были правы, и я стоял в десяти шагах и не лез, потому что влезть тут значило решить за одного из них, а мне нужны были оба.

— Савва Данилыч, — сказал наконец Тимофей. — У меня рука не работает с августа. Я к этому привык. Я не привык к тому, что мне за неё ещё и с коня слезать.

Савва помолчал.

— Я тебе не за руку говорю. Я тебе за коня говорю.

— Понимаю.

— Тогда так. — Савва нагнулся и провёл ладонью по бабке. — Ты его не губишь со зла, ты иначе сесть не можешь. Я тебе завтра переберу седло: переложу потник, подгоню подпругу и стремена под твою посадку. Сядешь ровнее, седло не будет ползти.

— А сегодня?

— Сегодня иди пешком. Пять вёрст.

Тимофей слез.

Он шёл эти пять вёрст, ведя коня в поводу, и колонну водил всё равно — только медленнее, потому что бегать вдоль неё пешком по такой глине было нельзя. Никто ему ничего не сказал. Мишка один раз хотел спросить и не спросил.

Из низины мы вышли к вечеру третьего.

Подводы выползали наверх по одной, и наверху, на твёрдом, их встречали и сразу отводили в сторону, чтоб не запирали выход. Последнюю вытянули в темноте, впрягши в неё четверых: двух коней Саввиных и двух своих.

Возчик с неё свалился рядом с колесом и остался лежать. Лицо было в глине, руки дрожали. Игнат опустился перед ним на колени.

— Голова кружится?

— Нигде не болит.

— Я не про боль. Вставай попробуй.

Возчик попробовал и не встал. Игнат провёл ладонью по его спине, потом сказал двум ходячим снять с крайней подводы сундук и посадить возчика на его место.

— Куда сундук? — спросил один.

— На себя.

— Там же железо.

— Тогда на двоих.

Сундук взяли вдвоём и понесли к огню. Возчика подняли под мышки. Он сам не шёл, но ноги переставлял и не волочил их.

Тимофей присел на оглоблю последней подводы. Левой рукой он ещё мог держать вожжи, но не мог стянуть их, когда четверик разом подавался вперёд. Савва шёл у головы и брал под уздцы то одну пару, то другую.

— Левых придержи, — сказал Тимофей. — Левые вперёд забирают.

— Я вижу.

— Тогда держи.

— Ты вожжи не путай.

— Я их не путаю. Я одной рукой только медленнее тебя делаю.

— Сейчас мы вообще стоим.

Тимофей хотел ответить, но подвода качнулась, и он вместо ответа подал вожжи. Савва разом отпустил правую пару и сдержал левую. Подвода вышла на твёрдое вся сразу, почти рывком.

Савва поглядел на Тимофея.

— Не путаешь.

— Я тебе говорил.

Они оба были в глине до пояса, только у Тимофея глина на полушубке высохла полосами от работы возле колёс, а у Саввы была свежая, мокрая, от конских ног. Они ещё не знали друг друга и зато дальше пошли вместе — споря про то, кто из них кому мешает, но уже не расходясь.

Ночью с третьего на четвёртое мы стояли наверху, без крыш, и жгли то, что сняли с подвод.

Жгли не всё. Мишка ходил и сверялся со своим листом: что записано — то не жечь. Незаписанного оказалось много, и оно горело хорошо, потому что было сухое, чего про дрова в ту ночь сказать было нельзя.

Дверь Аграфены осталась в кустах у низины, и я до сих пор не знаю, вернулась ли за ней кто-нибудь.

Четвёртого утром колонна стояла на сухом.

Овса оставалось на один переход. Сена — тоже. В упряжи стояли тридцать пять коней, две порожние подводы по-прежнему шли в прицепе, а у Саввы оставались семь сменных; один прежний всё ещё хромал. Одного из выменянных Савва переставил под седло, а освободившегося повёл в табуне.

Тимофей ехал верхом. Савва ещё до свету переложил потник, подогнал подпругу и стремена, а потом стоял рядом, пока Тимофей садился, — не помогая, а глядя.

Впереди, вёрстах в двадцати, за буграми, стояла над горизонтом полоса дыма.

— На Касторную похоже, — сказал Матвей. — Если это паровозный дым, там ещё топят.

— А если горит?

— Тогда узнаем ближе. Отсюда не разберёшь.

Глава 7. Клещи

Пятого ноября у меня было четыре дороги. К вечеру шестого осталась одна.

Мы стояли в брошенной экономии в двенадцати верстах от узла — каменный дом без окон, конюшня, длинный сарай и колодец с журавлём. Место было хорошее тем, что с чердака просматривалось на три стороны, и плохое всем остальным.

В дальнем конце сарая уцелел сеновал. Савва с возчиками перебрал сено, выбросил прелое и велел держать стоянку на годном, а походный овёс не трогать.

К пятому ноября колонна была уже не тем случайным потоком, что вышел из Лисок, и не той сводной колонной, какую я собирал под Хвощеватым, а чем-то третьим, чему я не знал названия.

На тридцати семи подводах лежали сто два человека. Вокруг шли выздоравливающие, приставшие, команда поручика, четверо своих, Игнат, Матвей, Пахомов и Савва. Тридцать пять коней тянули гружёные подводы, две порожние шли в прицепе; Савва вёл семь сменных, из которых один уже хромал.

Всё это ело, пило и двигалось, и всё это держалось на порядке, который мы строили десять дней и который я мог потерять за один плохой день.

Утром я разослал троих и велел вернуться к темноте.

Архип ушёл на север, Савва на восток, Матвей на запад — к рельсу. Каждому я сказал одно и то же: смотреть свою дорогу и говорить мне не то, что он думает про войну, а то, что он знает про своё.

Вернулись все трое, и вернулись раньше срока, и это само по себе было ответом.

Мы сели в конюшне, при фонаре, на перевёрнутых кормушках. Мишка растянул на полу лист, на котором сам, по моей указке, начертил четыре черты и подписал их углём.

— Север, — сказал я. — Архип.