Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 22)

— И у меня было бы двадцать, а у вас шесть.

— И на обратном пути ты бы через это село не поехал, — сказал Савва от коновязи, не оборачиваясь. — А нам через него, может, ещё назад идти.

Корнет посмотрел на него, потом на меня, потом сел и уехал.

* * *

Двух забракованных Савва увёл за хутор второго вечером.

Одного он обменял — отдал за полтора пуда овса, и хуторской, который брал, знал, что берёт, и всё равно взял, потому что и такая лошадь лучше никакой. Второго не взял никто.

— Веди, — сказал Савва Гавриле.

— Я?

— Ты. У тебя рука твёрдая.

Гаврила поглядел на меня. Я кивнул.

Они увели его в лощину за гумном, и оттуда через некоторое время стукнуло один раз. Гаврила вернулся, отдал винтовку Мишке подержать и пошёл мыть руки к бочке, хотя руки у него были чистые.

Мясо взяли хуторские, всё до последнего. Савва проследил, чтоб отдали не даром, и выторговал за него ещё пуд овса и старую, но целую упряжь.

— Ты его знал? — спросил его потом Мишка.

— Второй день.

— А жалко?

— Мне его ноги вчера было жалко. — Савва свернул упряжь и понёс к подводе. — А сегодня он уже был не конь, а корм, который сам ходит. Такого держать — обманывать себя и других.

Тяжёлый участок начался третьего, за восемь вёрст от Песчаного, и тянулся вёрст на пять.

Там дорога шла низом, между двумя пологими буграми, и вся вода с этих бугров стояла в ней. Глина была не грязь, а тесто: колесо входило и его надо было вынимать. Первая подвода села на четвёртой сотне шагов.

Мы вытаскивали её вчетвером и вытащили за двадцать минут. Сперва подложили под колесо всё, что нашлось поблизости; подкладка ушла в глину. Архип принёс жерди из придорожного плетня. Потом упирались плечом, считали «раз-два», и подвода поднималась на вершок и садилась обратно.

Вытащили на четвёртый раз, положив под оба задних колеса плетень целиком.

Ближайший двор остался позади, и хозяин плетня об этом не знал.

Тридцать шесть подвод по двадцать минут — это двенадцать часов. У нас их не было.

— Разгружать, — сказал Савва.

— Что разгружать?

— Всё, что можно нести. Пусть люди несут на себе.

— Лежачих не понесёшь.

— Лежачих не тронь. Всё прочее — с подвод долой.

Я кивнул Тимофею.

— Разгружать. Всё, кроме лежачих.

Полтора часа ушло на спор о каждом узле.

Мешки, узлы, сундуки, самовар, дверь от чего-то, которую баба везла от самого Воронежа.

Дверь я запомнил.

Она была створчатая, крашенная в зелёное, с медной ручкой, и лежала поперёк подводы, и на ней сверху ехали двое ребятишек. Баба держалась за неё обеими руками и не отпускала.

— Сойди, — сказал ей Тимофей. — Дверь долой, ребят на подводу.

— Не дам.

— Она тяжёлая.

— Не дам!

— Мать, — сказал Игнат, подходя. — Никто её не возьмёт. Мы её тут в кустах положим, я сам место запомню.

— Врёшь ты, — сказала баба спокойно, и это было хуже крика. — Всё вы врёте. Я её от дому везу. У меня дому нету, а дверь есть.

Тимофей поглядел на меня.

Я мог приказать. Приказ занял бы полминуты, дверь бы сняли, баба бы села в грязь и выла, и колонна бы простояла те же полчаса, только с воем.

Игнат ходил и уговаривал; Тимофей ходил и приказывал; толку было от обоих поровну. Кончилось тем, что Мишка пошёл вдоль подвод с листом и карандашом и стал записывать, что у кого сняли, — с обещанием вернуть по номеру.

К бабе он подошёл последней.

— Дверь чья?

— Моя.

— А тебя как?

— Меня или дверь?

— Тебя.

— Аграфена.

Он написал: «Аграфена, подвода двадцать девятая, дверь зелёная створчатая с ручкой». Прочёл ей вслух. Она послушала, подумала и слезла сама.

Мишка записал восемьдесят с чем-то предметов и шёл за последней подводой, держа лист над грязью. Половину записанного потом не вернули.

Облегчённые подводы пошли ровнее. Двадцать минут на подводу превратились в две-три, и застревали теперь только те, у кого колесо было хуже других.

Савва вёл сменных, и я половину этого перехода ехал за ним и смотрел ему в руки, потому что до того дня менять коней на ходу мне не приходилось ни разу.

Он останавливал табун поперёк, шагах в двадцати от дороги. Подходил к застрявшей упряжке. Клал руку на шею коренному и стоял так секунды три, ничего не делая.

— Этого долой.

— Он идёт ещё.

— Он идёт. Через полверсты не пойдёт совсем, и мы его тут бросим. Долой.

Выпрягали вместе с возчиком. Савва отводил усталого к табуну, приводил свежего и сам держал хомут, пока возчик затягивал упряжь.

У Саввы держались семь сменных: шесть новых и один прежний хромой, которого он в упряжь не ставил. Табун он гнал по нетронутому краю дороги, где было твёрже. На каждом трудном месте менял коня в самой тяжёлой упряжке: усталого выпрягал и пускал в табун, свежего ставил. Одну и ту же лошадь он не ставил дважды за час.

Тимофей ехал верхом.

Он ехал так весь поход, потому что с одной рукой в телеге ему было делать нечего, а верхом он мог хоть держать колонну. Савва догнал его на середине участка, поехал рядом и с полверсты молчал.

— Слазь, — сказал он потом.

Тимофей повернул голову.

— Что?

— Слазь с коня. Иди пешком или садись на подводу.