Константин Градов – Год урожая 3 (страница 32)

— Чувствуете, — повторила она. Не вопросительно — фиксируя. Записала что-то в блокнот — одну строчку, коротко, быстро. Не показала.

— Павел Васильевич, — продолжила она, — я работаю с вами три года. За три года вы — ни разу не ошиблись. Ни разу. Знамя — предсказали. Залежи — предсказали. Подряд — предсказали. Газ — организовали за полгода, хотя другие ждут пять лет. Переработку — запустили, когда никто ещё не думал. Я — не спрашиваю, откуда вы знаете. Но — замечаю.

— Замечайте, — сказал я. — Это — ваша работа.

— Моя работа, — согласилась она. — И моя работа — убедиться, что всё, что мы делаем, — законно, правильно и подотчётно. Документы — в порядке?

— В полном.

— Тогда — продолжайте. «Чувствовать.» — Она встала. Блокнот — в руке, ручка — за ухом. — Я — рядом. Если что — подстрахую.

— Спасибо, Нина Степановна.

Она вышла. Дверь — закрыла аккуратно, как закрывала всегда: без стука, без хлопка. Нина — аккуратна во всём. Включая наблюдения.

Я сидел и думал: она знает. Не что — но знает, что я знаю. Не спрашивает — потому что не хочет ответа. Ответ — опасен: для неё, для меня, для всех. Пока результат — есть, пока документы — в порядке, пока «Рассвет» — передовик, — Нина будет молчать. Наблюдать, записывать, думать — но молчать.

«Лишь бы работало.»

Кузьмичёвская формула. Которая, очевидно, стала — общей.

Март. Снег тает. До посевной — месяц. До Продовольственной программы — два.

Я стоял у окна правления и смотрел на деревню. Другая деревня — не та, что четыре года назад. Газовые трубы — жёлтые, тонкие, вдоль стен домов. Из труб — ни дыма, ни копоти. Новые крыши — кое-где: подсобные деньги пошли на ремонт, люди вкладывали. Белый коровник — на краю деревни, с дымком из вентиляции (молочный цех работает). Школа — окна целые, из трубы — не чёрный дым, а лёгкий газовый пар.

Живая деревня. Не умирающая, не стагнирующая — живая.

Через два месяца Брежнев встанет на пленуме ЦК и скажет: «Продовольственная программа — важнейшая задача партии и народа.» И начнётся: совещания, директивы, планы, проверки, «образцовые хозяйства», «передовой опыт». Москва начнёт искать — кого показать. Область начнёт искать — кого предъявить. Район начнёт искать — кем отчитаться.

И все — найдут «Рассвет».

Потому что «Рассвет» — готов. Документы — оформлены в терминологии программы. Цифры — лучшие в области. Переработка — работает. Газ — подключён. Подсобные — шестьдесят дворов. Подряд — три бригады, четвёртый год. Всё — на месте. Всё — как нужно.

Не потому что я — гений. Потому что я — знаю расписание. И стою на перроне, когда поезд приходит.

Три месяца. Три месяца — и «Рассвет» из районной истории станет областной. Из областной — московской. Корытин — ждёт. Мельниченко — ждёт. Программа — придёт.

Мы — готовы.

Глава 14

Двадцать четвёртого мая тысяча девятьсот восемьдесят второго года Леонид Ильич Брежнев встал на трибуну Пленума ЦК КПСС и начал читать.

Читал — с трудом. Это было видно даже по телевизору: губы двигались медленно, слова — растягивались, буквы проглатывались, паузы — длинные, нетвёрдые. Семьдесят пять лет, и каждый из них — на лице, в голосе, в тяжёлых руках, которые лежали на трибуне, как на костылях. Брежнев читал по бумажке — и бумажка была единственным, что держало его речь вместе.

Я смотрел — в правлении, с Ниной, Крюковым и Люсей. Телевизор — «Рекорд-312», чёрно-белый, с полосой помех внизу экрана, который Мишка починил в прошлом году и который с тех пор работал стабильнее, чем большинство советских телевизоров. Антенна — на крыше, Мишкина же, самодельная, из алюминиевых трубок и медной проволоки. Принимала два канала: Первую программу и Вторую. Пленум шёл по Первой.

«Товарищи! Центральный Комитет КПСС и Советское правительство вносят на рассмотрение Пленума Продовольственную программу СССР на период до 1990 года…»

Продовольственная программа. Три слова, которые я ждал три года. Три слова, которые знал — заранее, из будущего, из учебников истории, из тех самых справочников, которые когда-то листал в офисе «ЮгАгро», готовя аналитическую записку по «перспективам агропромышленного комплекса в историческом контексте». Тогда — это была строчка в справочнике. Теперь — реальность, которую Брежнев произносил с трибуны, глотая буквы.

Деревня — смотрела. Кто по телевизору — кто нет. Программу не все понимали: «Ну, ещё одна программа. Что нам от неё?» Деревня привыкла к программам: пятилетки, планы, «решения съезда» — слова, которые звучали по радио и с трибун и мало что меняли в жизни конкретного тракториста или доярки. Программы — приходили и уходили. Трактор — оставался тот же, дорога — тоже, зарплата — та же.

Но эта программа — другая. Не потому что лучше — потому что касалась именно того, чем мы занимались: продовольствие. Производство, переработка, хранение, сбыт. Всё — про нас. Всё — то, что «Рассвет» делал последние три года.

— Нина Степановна, — сказал я, не отрывая глаз от экрана, — вы слышите формулировки?

Нина слушала. Внимательно — с блокнотом, который лежал на колене. Записывала. Не стенограмму — ключевые слова. Я видел — краем глаза — что она записывала.

— «Развитие подсобных промыслов», — тихо произнесла она. — «Переработка на месте производства». «Комплексный подход к продовольственному обеспечению».

Те самые формулировки. Те самые слова, которые я — два месяца назад — вписал в документацию «Рассвета». Слова, которые Нина тогда заметила и спросила: «Вы как будто знаете, что будет.»

Теперь — Брежнев произносил эти слова с трибуны Пленума. И Нина — слышала. И — смотрела на меня. Коротко, одним взглядом — и отвернулась. Но — я заметил.

Крюков — смотрел на экран с профессиональным интересом: ловил цифры, нормативы, показатели. Люся — смотрела с тем выражением, с которым деревенские женщины смотрят на Брежнева: с почтительным непониманием и лёгким сочувствием к старому больному человеку, который зачем-то стоит на трибуне вместо того, чтобы лежать на даче.

Брежнев закончил. Зал — аплодировал. Телевизор — захрипел помехами.

Я выключил.

— Ну вот, — сказал я. — Продовольственная программа.

— И что нам — делать? — спросила Люся.

— Нам, Люся, — ничего нового. Мы — уже делаем.

Мельниченко позвонил через два дня.

Утром. Восемь часов — его время. Голос — не деловой, как обычно, а — приподнятый. Мельниченко на подъёме — редкое зрелище. Значит — дело серьёзное.

— Дорохов, — сказал он. — Поздравляю.

— С чем, Василий Григорьевич?

— С тем, что вы — образец.

Пауза. Я ждал — подробности.

— Пленум вчера закончился, — продолжил Мельниченко. — Продовольственная программа — принята. Область получила директиву: определить передовые хозяйства, которые уже реализуют принципы программы. Для отчётности, для делегаций, для пропаганды. Список — составляем сейчас. Угадайте, кто — первый.

— «Рассвет», — сказал я.

— «Рассвет», — подтвердил Мельниченко. — Бригадный подряд — есть. Переработка — есть. Подсобные хозяйства — шестьдесят дворов. Газификация — есть. Урожайность — лучшая в области. Документация — оформлена… — пауза, — … в формулировках программы. До программы. Дорохов, я не спрашиваю, как вы это сделали. Я — констатирую: вы — готовы. Вы были готовы — до того, как программу объявили.

— Мы старались, Василий Григорьевич.

— Старались, — повторил он. Не иронично — задумчиво. — Ладно. Вот что будет: вас — будут показывать. Делегации — увеличатся. Журналисты — приедут. Не районные — областные. Может — союзные. «Сельская жизнь» — запросила материал по Курской области. Я дал — ваши цифры.

«Сельская жизнь». Союзная газета. Тираж — шесть миллионов. Не «Курская правда» с тиражом в пятьдесят тысяч, не районная «Заря» с тремя тысячами — шесть миллионов. Это — другая лига. Это — страна.

— Фотограф от них приедет, — продолжил Мельниченко. — Подготовьтесь. Коровник — чтобы блестел. Поля — чтобы зеленели. Кузьмичёв — чтобы стоял, как памятник. Понятно?

— Понятно, Василий Григорьевич.

— И ещё. Корытин — звонил мне вчера. Из Москвы. Просил передать: «Дорохов — на совещание в Минсельхоз. Сентябрь. Доклад об опыте.»

Минсельхоз. Москва. Доклад. Не на областном совещании в Курске, где триста человек и чай в подстаканниках, — а в Минсельхозе РСФСР, где — замминистры, начальники управлений, люди, которые определяют политику сельского хозяйства страны.

— Принял, — сказал я.

— Дорохов, — голос Мельниченко стал тише, серьёзнее, — вы понимаете, что происходит?

— Понимаю.

— Вы — витрина. Не районная, не областная — витрина Продовольственной программы. Это — слава. Это — ресурсы. Это — защита. Но — это и мишень. Каждый, кому ваш успех — как кость в горле, — теперь будет искать, к чему прицепиться. Потому что витрину — всегда проверяют.

— Нина Степановна — гарантирует, — сказал я. — Документы — безупречны.

— Нина Степановна — хорошо. Но — следите. За каждой бумажкой. За каждой копейкой. За каждым словом. Витрина — должна быть чистой. Насквозь.

— Будет чистой, Василий Григорьевич.

— Жду, — сказал он. И повесил трубку.

Последствия — начались немедленно.

Делегации — утроились. Если раньше — два вторника в месяц (кузьмичёвский лимит, который я установил весной прошлого года), то теперь — каждую неделю. Кузьмич пришёл — предсказуемо — и сказал: