Константин Градов – Год урожая 3 (страница 31)

— Палваслич, — сказала она, ставя противень на мой стол, рядом с квартальным отчётом и Катиным рисунком (школа с газовой трубой и кошкой на крыше), — пироги. На газу. Быстро — в два раза. Вкус — тот же. Нет, лучше!

— Лучше? — спросил я, беря пирог (с капустой — горячий, пышный, пахнущий так, что квартальный отчёт мгновенно потерял привлекательность).

— Лучше! Жар — ровный. Не как в печке — то перегреет, то остынет. Ровный! Тесто — поднимается правильно!

Тамара объясняла термодинамику газового нагрева с точностью, которой позавидовал бы профессор физики. Только без терминов — на языке пирогов. Деревенская наука — не хуже академической, просто единицы измерения другие.

Дороховы — пятыми. Наш дом. Газовая плита — на кухне, котёл — в пристройке. Катя включила конфорку — и стояла, смотрела на синее пламя, завороженная.

— Голубой, — сказала она тихо. — Правда — голубой.

— Правда, — сказал я.

— Красиво.

— Красиво.

Мишка — из своей комнаты — крикнул:

— А паяльник от газа можно запитать?

— Нельзя, — сказал я.

— Жалко.

Мишка.

К концу января — подключили двадцать домов. К концу февраля — все. Вся деревня — на газе. Печи — не разбирали (резерв, на случай аварии; Кузьмич сказал: «Мало ли — труба лопнет, а зима — зима»; практичный, как всегда). Но — топили теперь редко: зачем, если из трубы — огонь?

Дед Никита — девяносто один год, валенки круглый год, комментарий ко всему — стоял у своей калитки, смотрел, как монтажники тянут трубу к соседскому дому, и сказал:

— Огонь из трубы. Что дальше — вода из стены?

— Будет и вода, дед Никита, — сказал я. — Потом.

— Потом — это когда?

— Когда-нибудь.

— Ну, — сказал дед Никита, — я подожду.

Ему девяносто один. Он — подождёт. Потому что «пока дышу — праздную» — его формула. И газ из трубы — ещё один повод.

Февраль. Правление. Кабинет.

На столе — план на восемьдесят второй год. Крюков — справа, с тетрадью. Зинаида Фёдоровна — слева, со счётами и ведомостями. Я — посередине, с блокнотом.

Совещание — втроём. Без бригадиров, без Нины, без Лёхи. Стратегическое планирование — узким составом. В «ЮгАгро» это называлось «стратегическая сессия топ-менеджмента». Здесь — «Палваслич, Иван Фёдорович, посидим, посчитаем».

— Итого по площадям, — говорил Крюков, водя карандашом по тетради. — Четыре тысячи гектаров.

Четыре тысячи. Было три шестьсот — станет четыре тысячи. Рост — за счёт залежей третьей очереди: ещё четыреста гектаров, которые подняли осенью. Итого залежей — тысяча двести: первая очередь (третий сезон, ожидание — двадцать семь — двадцать восемь), вторая очередь (второй сезон, ожидание — двадцать два), третья (первый сезон, ожидание — пятнадцать — шестнадцать). «Рассвет» за четыре года вырос на сорок процентов по площади. На сорок — без единого гектара, купленного или отнятого. Только залежи, только восстановление того, что было заброшено.

— По культурам — без сюрпризов, — продолжал Крюков. — Озимая пшеница — основная. Ячмень, свёкла, кукуруза на силос — как в прошлом году. Новое — подсолнечник, сто гектаров, пробный участок. На залежах второй очереди — почва подходит.

— Подсолнечник? — переспросил я.

— Масличная культура. Рентабельность — выше зерновых. Семечка — дефицит, подсолнечное масло — тоже. Если получится — это ещё одна линия переработки.

Крюков думал — на два хода вперёд. Подсолнечник → подсолнечное масло → переработка → прибыль. Вертикальная интеграция — второй этаж. Антонина со своим сливочным маслом — первый. Подсолнечное — второй. Когда-нибудь — третий: мука, хлеб. Но это — потом.

— Переработка, — сказал я. — Расширение. Колбасный цех.

Зинаида Фёдоровна подняла голову от счётов. Колбасный цех — это новые затраты, новая бухгалтерия, новая головная боль. Зинаида Фёдоровна не любила головную боль — она любила, когда цифры сходились. Новые цифры — это риск, что не сойдутся.

— Колбасный цех — это оборудование, — сказала она. — Мясорубки промышленные, коптильня, формы, холодильник. Откуда?

— Артур, — сказал я.

Зинаида Фёдоровна вздохнула. «Артур» в бухгалтерии «Рассвета» — слово, которое означало: деньги пойдут по сложным каналам, накладные будут нестандартные, а Зинаида Фёдоровна будет пересчитывать четыре раза вместо трёх.

— Оформление — через подсобное производство, как молочный цех, — продолжил я. — Нина — проверит. Антонина — управляет. Реализация — рынок, как масло. Мясная продукция — колбаса варёная, колбаса копчёная, сосиски. Из нашего мяса — подсобные хозяйства, плюс закуп у населения.

— Сосиски? — переспросил Крюков. — Павел Васильевич, мы — колхоз, не мясокомбинат.

— Мы — колхоз, который производит, перерабатывает и продаёт, — ответил я. — Полный цикл. От поля до прилавка. Это — модель.

Крюков молчал. Думал. Потом — кивнул:

— Модель — правильная. Но — сосиски оставьте на потом. Начните с колбасы. Проще.

— С колбасы, — согласился я.

Зинаида Фёдоровна записала: «Колбасный цех — весна 82. Оборудование — А. Г. М. Оформление — Н. С. К.» Инициалы вместо имён — зинаидофёдоровнинский стиль. Экономия чернил. Экономия — на всём.

— Молоко, — продолжил я. — Коровник — на полную мощность. Двести голов. Надои — цель: плюс тридцать процентов к прошлому году. Антонина подтвердила — реально, если кормовая база обеспечена.

— Кормовая база — обеспечена, — сказал Крюков. — Кукуруза на силос — триста гектаров. Плюс покосы. Плюс комбикорм через Тараканова. Хватит.

— Хорошо. Итого по плану-82: четыре тысячи гектаров, переработка — расширение, молоко — плюс тридцать, колбасный цех — к лету, подсолнечник — пробный. Амбициозно?

— Амбициозно, — сказал Крюков.

— Реалистично, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Если цифры сойдутся.

— Цифры — сойдутся, — сказал я. — Это — наша четвёртая посевная. Мы — умеем.

Крюков закрыл тетрадь. Зинаида Фёдоровна — убрала счёты. Совещание — двадцать пять минут. Без слайдов, без флипчартов, без «давайте запаркуем этот вопрос и вернёмся на следующей итерации». Тетрадь, счёты, блокнот. Три инструмента — и план на год.

Нина пришла после обеда.

Не по вызову — сама. Это было — её стиль: Нина появлялась тогда, когда считала нужным, и задавала вопросы, которые другие не задавали. Три года назад она была антагонистом — парторгом, который «сигналил» и блокировал. Теперь — партнёр, который проверял, визировал и — наблюдал.

Наблюдала — внимательно.

— Павел Васильевич, — сказала она, садясь, — я просмотрела документы, которые вы подготовили за последний месяц.

— Какие документы?

— Отчёты. Показатели. Планы. — Пауза. — Вы оформили всё — по-новому. Не как обычно. Структура — другая. Формулировки — другие. «Продовольственное обеспечение», «переработка на месте производства», «развитие подсобных промыслов», «комплексный подход к сельскому хозяйству». Это — не наш язык. Это — язык… чей-то ещё.

Нина — умная женщина. Тридцать лет в системе — не дурак. Она — заметила.

Я заметил, что она заметила.

За последний месяц я — тихо, без объяснений — переоформил всю документацию «Рассвета». Не содержание — формулировки. Отчёты, которые раньше писались в стандартном районном формате («план — факт — отклонение»), теперь были оформлены в другом стиле: с терминологией, которая через три месяца станет ключевой. «Продовольственное обеспечение», «комплексный подход», «переработка на месте» — это были слова из Продовольственной программы. Программы, которая будет объявлена в мае восемьдесят второго. Которую ещё никто не объявлял. Которую я знал — из будущего.

Я готовил колхоз к программе, которая ещё не существовала. Оформлял документы в формулировках, которые через три месяца станут официальными. Чтобы, когда программу объявят, «Рассвет» выглядел так, будто всегда работал в этом русле. Не «подстроился» — а «всегда так и было». Готовый. Образцовый. Идеальный.

Это было — жульничество. Самое безобидное из возможных: не приписки, не подтасовка, не ложь. Просто — знание будущего, использованное для правильного оформления настоящего. Но — жульничество.

И Нина — почуяла.

— Павел Васильевич, — сказала она, глядя на меня поверх блокнота, — вы как будто знаете, что будет.

Я посмотрел на неё. Нина Степановна Козлова, пятьдесят шесть лет, парторг с тридцатилетним стажем, блокнот на столе, ручка наготове. Женщина, которая за три года прошла путь от «я всё доложу в райком» до «я всё проверила — чисто». Партнёр. Но — партнёр, который замечает.

— Чувствую, Нина Степановна, — сказал я. — Чувствую.