Константин Градов – Год урожая 3 (страница 33)
— Палваслич, опять?
— Опять, Кузьмич. Но — временно. Программа — две-три недели ажиотажа, потом — спадёт.
— Спадёт, — повторил он с сомнением, которое было слышно как скрип несмазанной двери. — Ладно. Только — Крюкова не забирай с поля каждый день. У нас — посевная по ходу.
Крюкова не забирал. На делегациях — стоял сам, рассказывал сам, показывал сам. Иногда — подключал Антонину (молочный цех — её гордость, и Антонина водила экскурсии с видом директора завода, принимающего иностранную делегацию: белый халат, прямая спина, каждый вопрос — ответ с цифрами).
Журналисты — приехали. Первым — Птицын, наш, районный, который считал себя уже почти областным: «Павел Васильевич, я — первый! Я ещё в прошлом году писал!» Птицын — обижался, что не он открыл «Рассвет» для «Сельской жизни». Я объяснил: «Олег Вячеславович, вы — открыли. Ваша статья в 'Курской правде" — основа. Без вас — никто бы не узнал.» Птицын — просиял. Романтик.
Вторым — журналист из «Курской правды». Серьёзный мужчина лет сорока, с фотоаппаратом «Зенит» и блокнотом, в котором уже были — заранее — написаны вопросы. Профессионал. Я провёл его по маршруту: правление (цифры), поле (зелень), коровник (масло), молочный цех (Антонина). Статья вышла через неделю — с фотографией Кузьмича на поле и заголовком, который я не видел заранее: «Председатель, который опередил программу.»
«Опередил программу.» Вот оно. Двенадцать слов в заголовке областной газеты — и «Рассвет» из «одного из лучших» стал — символом. Не потому что мы — лучшие (были хозяйства крупнее, богаче, технически оснащённее). Потому что мы — «опередили». Сделали раньше, чем сказали. Построили модель, которая совпала с программой — до того, как программа была объявлена. Совпадение? Для читателей «Курской правды» — да. Для Нины — нет. Для меня — тоже нет.
Но — пусть. Совпадение — удобная версия.
Третьим — приехал фотограф «Сельской жизни». Из Москвы. Молодой парень с двумя камерами на шее, в джинсах (настоящих, фирменных, каких в Рассветово не видели ни разу), с чемоданом, в котором обнаружились три объектива, вспышка и плёнка «Kodak» — тоже фирменная. Деревня — приняла его с тем благоговейным любопытством, с которым принимала всё московское: «Из Москвы? Из газеты? Настоящий?»
Фотограф — настоящий. Снимал три дня. Коровник — с разных ракурсов (Антонина — позировала с коровой, что для неё было неожиданно: Антонина с трактором позировала бы с удовольствием, а с коровой — стеснялась). Поля — панорамой, с горизонтом и облаками (красиво — даже я признал). Кузьмича — на фоне убранного поля (ну, не убранного — зелёного, но фотограф сказал: «Нестрашно, зелёное даже лучше»). Меня — у правления, с блокнотом в руке и Катиным рисунком на стене за спиной (школа с газовой трубой и кошкой на крыше — рисунок стал непреднамеренной визитной карточкой «Рассвета»).
Статья в «Сельской жизни» вышла в июне. Полполосы. Фотографии — три: коровник, поле, я у правления. Текст — профессиональный, сухой, без птицынского романтизма, но — с цифрами, которые говорили сами за себя. Тридцать два центнера. Переработка. Газификация. Бригадный подряд. Подсобные хозяйства. Модель.
Шесть миллионов тиража. Шесть миллионов читателей — от Бреста до Владивостока — прочитали про «Рассвет». Про Кузьмича. Про масло. Про газ.
Про — нас.
Корытин позвонил в начале июня.
Голос — ровный, как всегда. Стерильный. Профессиональный. Но — с нотой, которую я раньше не слышал: удовлетворение. Не тёплое — корытинское: удовлетворение инвестора, чей актив показал рост.
— Дорохов Павел Васильевич, — сказал он. — Поздравляю. «Сельская жизнь» — хорошая публикация.
— Спасибо, Алексей Павлович.
— Совещание в Минсельхозе — сентябрь. Подтверждаю. Доклад — пятнадцать минут. Тема — «Опыт комплексного развития сельскохозяйственного предприятия в рамках Продовольственной программы.» Название — моё, вы — наполните.
— Наполню.
— И, Дорохов, — пауза, — привезите масло. Два килограмма. Жена — в восторге. Говорит — как деревенское.
— Оно и есть деревенское, Алексей Павлович.
— Именно поэтому, — сказал он. И — повесил трубку.
Два килограмма масла для жены замминистра. Бартер — универсальная валюта: для Артура — мясо, для Тараканова — мясо, для Корытина — масло. Каждому — своё. Экономика бартера не знает инфляции и не зависит от курса рубля. Адам Смит — плачет, Маркс — аплодирует. Или наоборот.
Вечером — дома. Валентина проверяла тетради (привычка — привычка — привычка). Мишка — готовился к экзаменам: физика, задачник, карандаш, ругательства шёпотом. Катя — рисовала (новый рисунок: папа у правления, с блокнотом и фотографом — зафиксировала визит «Сельской жизни» по-своему).
— Паш, — сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, — тебя в газете напечатали.
— Напечатали.
— Союзной.
— Союзной.
— И что ты чувствуешь?
Я подумал. Что я чувствовал? Гордость? Да, немного. Тревогу? Да, побольше. Потому что — Мельниченко прав: витрина. А витрину — проверяют. Каждая публикация — это не только слава, это — прицел. Кто-то читает «Сельскую жизнь» и думает: «Молодцы.» Кто-то читает — и думает: «Посмотрим.»
— Чувствую, что впереди — много работы, — сказал я.
Валентина кивнула. Она — понимала. Три года рядом — и она читала мои «нормально», «хорошо» и «много работы» как шифровки: точно и быстро.
— Паш, — сказала она, — Брежнев… он — совсем плохо выглядит. По телевизору.
Я замер. Не потому что удивился — потому что Валентина произнесла вслух то, что я думал каждый день. Брежнев — плох. Семьдесят пять лет, артериосклероз, лекарственная зависимость, челюсть еле двигается, речь — невнятная. Генеральный секретарь, который еле стоит на трибуне. Страна — видит. Страна — молчит. Потому что говорить вслух — нельзя.
Валентина — сказала. Дома. На кухне. Шёпотом — но сказала.
— Плохо выглядит, — согласился я.
— Он… долго ещё?
Вопрос, который в этой стране не задавали вслух. Вопрос, на который я — знал ответ. Десятое ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Через полгода. Через сто семьдесят дней.
— Не знаю, Валь, — сказал я. — Не знаю.
Ложь. Единственная ложь, которую я позволял себе — Валентине. Потому что правда — невозможна. Правда — «он умрёт через полгода, и я знаю точную дату, потому что я из будущего» — это слова, которые разрушат всё. Семью, доверие, здравый смысл. Ложь — во спасение. Или — во сохранение.
— Чувствую — перемены будут, — добавил я. Тихо. Почти — для себя.
Валентина посмотрела на меня — долго, внимательно, тем взглядом, которым смотрела, когда чувствовала, что я говорю не всё.
— Ты часто это говоришь, — сказала она. — «Чувствую.» Как Нина.
— Нина тоже говорит?
— Нина мне сказала: «Ваш муж — как барометр. Чувствует погоду раньше, чем она приходит.»
Нина. Замечает. Говорит — Валентине. Валентина — мне. Круг. Маленький, деревенский круг наблюдений, который замыкается — на мне. Две женщины — парторг и жена — смотрят на меня и видят то, что я прячу.
Но — не спрашивают. Не допрашивают. Не давят. Просто — замечают. И — ждут.
Может быть — когда-нибудь — расскажу. Может быть — нет.
Пока — работа. Пока — Продовольственная программа. Пока — «Рассвет» на обложке «Сельской жизни» и Корытин, который ждёт доклада в сентябре.
Брежнев — слабеет. Полгода. Сто семьдесят дней.
Потом — Андропов. Потом — другие правила. Потом — всё изменится.
Но — мы будем готовы. Как были готовы к программе — будем готовы к переменам. Потому что фундамент — крепкий. Люди — надёжные. Система — работает.
Это — единственное, что я могу контролировать.
Остальное — время.
Глава 15
Колбасный цех заработал в июне.
Артур — сдержал слово: оборудование пришло в мае, из Минска (не из Риги, как в прошлый раз; «Дорохов, в Прибалтике — закончилось, зато в Белоруссии — нашлось; не спрашивай подробностей»). Мясорубка промышленная — МИМ-300, тяжёлая, стальная, с мотором, от которого подрагивал пол. Коптильня — самодельная, но по чертежам, которые Василий Степанович срисовал из журнала «Пищевая промышленность» (Нина выписала — для «расширения кругозора парторга»; на практике — для Василия Степановича). Формы для колбас, оболочки, шпагат — через Тараканова, в обмен на стандартные двести кило мяса осенью.
Пристройку — вторую, рядом с молочным цехом — Ион поставил за десять дней. Молдаване работали молча, профессионально, с тем равнодушием к срокам, которое означало: «Сделаем, когда скажем, не раньше и не позже.» Сказали десять дней — сделали за десять дней. Стены, крыша, бетонный пол, вытяжка (усиленная — коптильня требовала), водопровод. Ион после сдачи объекта зашёл в правление, сел, помолчал.
— Ион, — сказал я, — спасибо. Сколько ещё останетесь?
— До осени, — сказал он. — Потом — домой.
Он говорил «потом — домой» четвёртый год подряд. Я уже не верил. Молдаване прижились — в Рассветово у них был дом (пристройка при складе, которую они обустроили до уровня, вызывавшего зависть у некоторых деревенских), работа (всегда), уважение (заслуженное). Ион — врос. Не признавался, но — врос.
— До осени, — повторил я. — А потом — посмотрим.
Он кивнул. Ушёл. Ион.
Антонина приняла колбасный цех, как генерал принимает новый полигон: обошла, осмотрела, потрогала, проверила каждый угол. Мясорубку — включила, выключила, включила снова. Коптильню — открыла, закрыла, понюхала (не топили ещё, но Антонина — нюхала на будущее). Формы разложила на стеллаже — в порядке, понятном только ей.