Константин Горюнов – Саркис: Сумерки (страница 4)
— Проваливай, — прошипела я, сжимая кулаки. — Мне ещё возвращаться.
Сущности заколебались и отступили, растворяясь в темноте. Я выскочила из коллектора, хватая ртом воздух. Запястье саднило, но крови не было — только белый шрам, словно тут прошлись скальпелем.
На выходе из переулка я заметила терминал, вмурованный в стену. Сегодня он светился. Я подошла, уже зная, что увижу. Экран мигнул:
«Объект 734-К. Прогресс до уровня 4: 55 %. Открыт доступ: Гавань Теней (уровень 2).»
Пятьдесят пять. Я сжала кулаки. Значит, ты и хотел, чтобы я сюда пошла. Чтобы я нашла этот чёртов терминал и увидела новую цифру. Чтобы я знала: каждый шаг, каждый контакт, каждый чёртов синяк — это проценты в твоём счётчике.
Я не стала бить по экрану — только провела пальцами по цифрам. Они погасли, оставив запах нагретого металла.
Возвращаясь к лифту, я заметила, что тени в переулках сегодня ведут себя иначе. Они не исчезали при прямом взгляде, а задерживались на секунду дольше, словно рассматривали меня. Одна — та самая, высокая — даже качнулась в мою сторону, будто кивая. Я не ответила на приветствие.
В Переулке Граффити меня ждала Лина. Она сидела на ржавой скамейке, обхватив колени руками, и подняла голову, когда я вышла из арки.
— Что? — спросила она одними губами.
Я покачала головой.
— Его там нет. Следы ведут в Гавань Теней, но туда мне пока нельзя. Или... — я задумалась. — Или можно, но нужно подготовиться.
— Он жив? — голос Лины сорвался.
— Не знаю. Стражи вмешались в его маршрут. Это плохой знак. Но если он жив, я найду его. Обещаю.
Лина кивнула, вытирая нос рукавом. Я присела рядом на скамейку, чувствуя, как усталость наваливается бетонной плитой.
— А теперь иди домой, — сказала я. — Если сможешь, не выходи на рынок пару ночей. Тут становится... нервно.
— А ты?
— А у меня бронь, — усмехнулась я. — Помнишь?
Лина встала, помялась и вдруг обняла меня — быстро, неловко, как обнимают старшую сестру, которую почти не знают. Я замерла, потом похлопала её по спине. От неё пахло старыми данными и почему-то мятой.
Когда она ушла, я подошла к стене-порталу. Перед переходом на амальгаме вспыхнула строка: «55 %». Я коснулась её, и Город вытолкнул меня.
Пробуждение было резким, как удар током. Я села на диване, хватая ртом воздух, и первым делом схватилась за левое запястье. Тонкий белый шрам — точно такой же, как от пореза стеклом в первую неделю работы, но на сантиметр длиннее. Я смотрела на него и думала о пятидесяти пяти процентах, о Гавани Теней, о Лине и о том, что завтра надо будет сказать Алевтине... а что именно — я пока не знала.
За окном светало. Дождь перестал.
Я встала, налила кофе и села за журнальный столик, глядя на свои руки. На правом плече — синяк. На левом запястье — шрам. И где-то внутри — злость, холодная и спокойная.
— Ну что ж, — сказала я вслух, отхлёбывая кофе. — Пятьдесят пять. Двигаемся дальше.
Глава 2: Активный объект
Пробуждение вышло дёрганым: я села на диване и первым делом схватилась за левое запястье. Шрам. Белый, тонкий, на сантиметр длиннее старого, полученного от стекла в первую неделю работы. Плечо всё ещё ныло, синяк из Пролога расползся желтоватыми разводами, но новых отметин, кажется, не прибавилось. Я встала, подошла к зеркалу ванной, включила воду и долго разглядывала запястье. Кожа вокруг шрама была прохладной, словно метку поставили не багнутые сущности из коллектора, а сам Город — своей ледяной рукой.
— Пятьдесят пять процентов, — пробормотала я, намыливая руки. — И Гавань Теней как призовой уровень. Добро пожаловать, здесь вас убьют чуть позже.
Кофе пила молча, без музыки. Кружка с треснувшей ручкой грела пальцы, но внутри оседал холодок. Обещание Лине — найти Марка — висело надо мной как долговая расписка. «Стражи увели в Гавань». Значит, путь туда неизбежен. И плевать, что я понятия не имею, где искать и как отбиваться. Я знала только одно: невидимый протокол ведёт меня как поезд по рельсам, и сегодняшняя ночь — следующая станция.
Алевтина уже была в мастерской, когда я дёрнула дверь. Колокольчик звякнул, запахло мятой и её чаем с чабрецом. Аля возилась у ресепшена, поливала фиалку «Зиночку», и, как обычно, забыла, что очки висят на шее. Я улыбнулась, но она тут же прищурилась:
— Ты опять не спала, а существовала горизонтально.
— Аля, я выспалась, — соврала я и включила кофе-машину.
— Угу, — она поставила лейку и поправила сиреневый ремешок на поясе. — Тогда отчего у тебя шрам на руке, как будто ты ночью стекло резала? И синяк на плече цветёт, как пион на майские.
— Аля, это производственные травмы. Ножницы острые.
— Ножницы у тебя на плече не оставляют следов, — отрезала она, но развивать тему не стала, лишь пододвинула ко мне чашку с чаем. — Попей. От всего помогает.
Я хмыкнула, но чай взяла. Иногда Аля бесила своей наблюдательностью, а иногда — вот как сейчас — хотелось её обнять и никуда не отпускать.
Около полудня пришла она. Девушка лет двадцати пяти, волосы тёмно-русые, стрижка — асимметричное каре: левая сторона до плеча, правая до скулы. Серые глаза, тонкие губы, нервная привычка трогать мочку уха — дёрнет, отпустит, снова дёрнет. Я мысленно отметила: «серьги нет, но жест въелся».
Я усадила её в среднее кресло, накинула пеньюар. Она попросила «освежить форму, убрать посечённые концы, но длину не трогать». Говорила тихо, слова проглатывала, и всё время смотрела не в зеркало, а куда-то в район моих ножниц.
Я взяла «девочек» — прямые ножницы — и начала работать. Скользнула пальцами по волосам, оценивая структуру: тонкие, мягкие, но посечённые. И вдруг этот жест — она дёрнула мочку — резанул меня как током. Перед глазами вспыхнуло: чьи-то пальцы, тоже трогающие мочку уха, смех, запах хвои, и гулкий голос: «Крис, не крутись, а то уши будут разные». Я замерла. Картинка провалилась, оставив звенящую пустоту. Челка упала на глаза, я сдула её нижней губой и одёрнула себя: «Не сейчас».
— Всё в порядке? — спросила девушка.
— Да, волос хороший. Почти не секутся, — ответила я на автомате.
Но руки дрогнули. Щёлкнула ножницами слишком резко, и прядь ушла на миллиметр короче, чем нужно. Алевтина будто почувствовала — бесшумно подошла и легонько поправила мою кисть. Я сжала челюсти и закончила стрижку, стараясь не смотреть на мочку уха девушки, хотя жест преследовал меня, как заевшая пластинка.
Когда она ушла, я села на подлокотник кресла и потёрла висок. Голова наливалась болью, перед глазами плыли размытые образы: хвоя, смех, пальцы у мочки — и чёрный провал, как обрезанная киноплёнка. Аля подошла, поставила на столик чашку чая и спокойно произнесла:
— Дорого. Понимаю. Но хорошая стрижка живёт дольше, чем обида на цену.
Я не поняла, к чему это, но кивнула. Алевтина продолжила:
— Ты сегодня держала ножницы так, будто это не инструмент, а оружие. И глаза у тебя были не здесь, Крис. Далеко.
— Аля, просто не выспалась.
— И поэтому чуть не снесла девушке пол-уха?
Я промолчала. Аля не давила, лишь добавила:
— У тебя, знаешь, бывает взгляд, как у человека, который ночью проживает вторую жизнь. Я не знаю, где ты там ходишь, но если там нужна помощь — я здесь, и чайник горячий.
Она ушла в подсобку, а я осталась смотреть в зеркало. В нём отражались три кресла, тёплые бра и высокая фигура с белыми волосами, за спиной которой на миг проступил неоновый глаз из Переулка Граффити. Я сморгнула — и всё исчезло.
Остаток дня прошёл как в тумане. Двое мужчин под машинку — простая стрижка «четвёрка». Женщина на окрашивание в рыжий — я работала на автомате, но каждый раз, когда отворачивалась от зеркала, краем глаза ловила движение. В зеркале моечной на миг мелькнула вывеска «Красный шум», а в зеркале туалета — чья-то тень, стоящая за спиной. Я оборачивалась — пусто. Это Город просачивался в реальность, как вода сквозь трещину. Я уже не пугалась — злилась.
Вечером, выключая потолочный свет, я задержалась у узкого вертикального зеркала в коридоре. Амальгама зарябила, и в ней на секунду проступил Переулок Граффити: скамейка, фонарь, мерцающий фиолетовый глаз. И строка, как на терминале: «Прогресс: 55 %». Я приложила ладонь к стеклу — оно было тёплым, почти горячим.
— Ну что ж, Гавань Теней, — прошептала я. — Встречай.
Дома я снова не стала ужинать. Душ, кофе, торшер, диван. Тело стало ватным, непослушным, и я провалилась в холод, пахнущий озоном и гарью.
Переулок Граффити встретил меня тишиной, но она была недоброй. Цифровая морось сыпала чаще обычного, ржавая скамейка блестела от влаги, а на стене горел терминал — тускло, только «55 %», без дополнительных строк. Я вдохнула озон, потёрла шрам на запястье и пошла на запад, к Гавани Теней.
Гавань начиналась резко: только что были обжитые кварталы Мерцающего рынка, а через мост уже потянулись тусклые синие неоновые огни, длинные тени и запах машинного масла, смешанный с озоном. Улицы стали шире, дома ниже, окна заколочены. Редкие фигуры оглядывали меня, но не связывались — чужака здесь чуяли за версту. Где-то вдалеке гудели силовые поля и раздавались глухие удары — будто молотом по металлу.
Я искала лабораторию «Зеркальный шунт», о которой вполголоса говорили на рынке. Там, по слухам, можно достать эмпатическое оружие и информацию, если не жалко потратить слепки или нервы. Ориентиров у меня было два: бар «Красный шум» и грузовые доки на самом краю сектора.