Константин Горюнов – Саркис: Сумерки (страница 3)

— Он не отстирывается, — сказала я наконец. — Пятновыводитель. Я пробовала. Это не краска.

— Тогда, может, чай? — она подвинула ко мне вторую чашку. — С чабрецом. Говорят, помогает от... всего.

Я взяла чашку, хотя терпеть не могу чай. Но Аля права: иногда надо просто подержать горячее в руках.

Через полчаса началась рутина. Первой пришла пожилая дама — укладка на крупные локоны. Она щебетала про внуков, про огород, про соседку, которая «опять вывесила бельё на мой балкон, представляете?». Я кивала, подкручивала пряди на брашинг и думала: «Интересно, если она умрёт во сне, в какой цикл попадёт? Наверное, будет бесконечно вязать носки или пересаживать фиалки». От этой мысли стало смешно, и я чуть не фыркнула.

— Что, я смешное сказала? — удивилась дама.

— Нет-нет, просто вспомнила анекдот. Не отвлекайтесь.

Потом пришла нервная женщина лет сорока, та самая, что в прошлый раз требовала «как раньше, но по-новому». Сегодня она хотела «освежить образ без радикальных перемен». Я слушала её минут пять, кивая, и внутри у меня закипало раздражение. «Без радикальных перемен» на языке клиентов означает «сделайте магию, но оставьте всё как есть». Я перевела это на профессиональный: предложила сместить пробор, убрать пару сантиметров длины и добавить текстуры. Она согласилась с таким видом, будто я спасла ей жизнь.

Когда она ушла, Алевтина, убиравшая журнал, тихо сказала:

— Ты ей чуть ухо не простригла.

— Не простригла же, — отозвалась я, убирая ножницы. — И вообще, это была филировка.

— Филировка уха? Новое слово в парикмахерском искусстве.

Я рассмеялась, впервые за день. И плечо заболело чуть меньше.

Третий клиент был мужчина с глубокой сединой на висках и молчаливым, усталым лицом. Он сел в кресло, назвал номер стрижки — «четвёрка, на машинку» — и замолчал. Я включила «уродину» — машинку для стрижки, которая шумит как вертолёт, и принялась за работу. Волосы у него были жёсткие, с проседью, и я обратила внимание на браслет на его запястье — медицинский, с красным крестом и надписью «аллергия на лидокаин». Мелочь, но я запомнила. Не знаю зачем. Может, потому что в Городе я привыкла запоминать детали: браслеты, шрамы, манеру держать голову. Это помогает понять, с кем имеешь дело, когда встречаешь человека во сне.

Когда он ушёл, в мастерской повисла тишина. Я выключила потолочный свет, оставив тёплые бра, и села в кресло у ресепшена, вытянув ноги. Алевтина домывала чашки в подсобке и напевала что-то из девяностых — не помнила слов, но мелодию выводила старательно.

— Аля, — позвала я, не оборачиваясь.

— М?

— Если бы ты узнала, что кто-то... ведёт тебя. Ну, как поезд по рельсам. И ты не знаешь, куда эти рельсы ведут, но знаешь, что свернуть нельзя. Что бы ты сделала?

Она вышла из подсобки, вытирая руки полотенцем, и прислонилась к косяку.

— Я бы проверила, кто положил рельсы, — сказала она после паузы. — И зачем. А потом решила бы, ехать или сойти.

— А если сойти нельзя?

— Тогда хотя бы выбрать, на какой станции выйти.

Я хмыкнула, глядя в зеркало на стене. В нём отражалась моя мастерская: три кресла, бра, сиреневый ремешок на Алевтине. И за моим правым плечом — ничего. Но я знала, что там, за гранью амальгамы, есть Город. И он ждёт.

Вечером я шла домой тем же маршрутом: сквер, два двора, детская площадка. Дождь кончился, и в лужах отражались жёлтые окна. В одном из них горел синий свет — кто-то смотрел телевизор. Я замерла на секунду: синий свет напомнил мне неон из Переулка Граффити. Показалось даже, что в этом свете мелькнул силуэт — мужской, неподвижный. Я моргнула, и всё исчезло.

Дома я снова не стала есть. Кофе, душ, зеркало в ванной. Сегодня оно не рябило, но я всё равно провела по стеклу пальцами. Холодное. Обычное. В спальне-гостиной включила торшер и легла на диван, натянув плед до подбородка. Усталость накатила мгновенно, как будто кто-то выключил рубильник.

И я провалилась в холод.

Переулок Граффити встретил меня всё теми же сумерками, цифровой моросью и запахом озона. За спиной мерцал неоновый глаз, под ногами хлюпала невидимая вода. Я огляделась: ржавая скамейка, обрывки афиш на стене. Терминал в кирпичной кладке сегодня не светился, но когда я коснулась его пальцами, кирпич был тёплым. Значит, активен. Просто не показывает.

Тени у стены задержались, когда я прошла мимо. Одна — тонкая, высокая — скользнула ко мне, но я обернулась, и она отпрянула. Я мысленно обозвала её «администрацией» и пошла к Мерцающему рынку.

Рынок бурлил. Толпа из плотных и полупрозрачных фигур текла между рядами, над головами висели гирлянды из битых пикселей — крошечные огоньки, складывавшиеся в бессмысленные узоры. Пахло прелыми данными, жжёным сахаром и чьими-то фантомными духами — сладкими и приторными. Где-то вдалеке наигрывал уличный музыкант-алгоритм: он повторял один и тот же такт из чужого сна, и никто не обращал на него внимания.

Я пробиралась к лавке Греты — той самой торговки со светодиодными глазами, которая вчера намекнула на интерес Цитадели. Но на полдороге меня дёрнули за рукав.

— Ты Проводник? — спросил тонкий голос.

Я обернулась. Передо мной стояла девочка-подросток с короткими синими волосами и бледным лицом. На вид лет пятнадцать, но глаза взрослые, уставшие, с красными прожилками от недосыпа — или от того, что бывает здесь, когда долго не можешь уйти. Одета она была в бесформенную серую толстовку, на шее болтался кулон из обломка микросхемы.

— Допустим, — сказала я, высвобождая рукав. — А ты кто?

— Лина. Мне нужно найти брата. Он пропал. В Провале.

Я вздохнула. Только этого не хватало.

— Лина, я не поисковая служба. Иди к Стражам. У них каски красивые.

— Они не ищут пропавших, — её голос дрогнул. — Им плевать. А ты Проводник третьего уровня. Я знаю твой ID: 734-К. Мне сказали, ты можешь.

Я напряглась. «Сказали» — это уже не просто слухи.

— Кто сказал? — спросила я резче, чем собиралась.

— Один торговец. У него нет имени, он просто знает всё. Он сказал, что ты помогла многим потерянным. И что у тебя высокий прогресс.

Прогресс. Снова это слово. Я поморщилась.

— Слушай, Лина. Провал — опасное место. Я туда без нужды не суюсь. И тебе не советую.

— Но брат! — она схватила меня за плечо.

И в этот момент я почувствовала знакомый холодок в позвоночнике. Перед глазами на миг вспыхнули строки, как от терминала: «Контакт зафиксирован. Цель: поиск объекта в Провале. Обязательство активно». Правило контакта. Я зажмурилась и выругалась вслух — длинно и грязно. Лина испуганно отдёрнула руку, но было поздно.

— Ну вот, опять ты вляпалась, Крис, — пробормотала я, глядя на свои пальцы. — Ладно. Как зовут брата?

— Марк. Марк Волков. Он курьер в «Меркурий-Экспресс», носит данные между уровнями. Три ночи назад ушёл с грузом в Провал и не вернулся.

— Что за груз?

— Не знаю. Он никогда не рассказывал. Говорил, что это опасно, и мне лучше не соваться.

Я кивнула, хотя внутри всё бурлило. Обязательство есть обязательство. Если я не выполню, Город накажет — болевым сбоем в реальности и усиленным вниманием Стражей. А мне это сейчас совсем не нужно.

— Жди здесь, — сказала я. — Если через три часа не вернусь, иди к Грете, скажешь, что Проводник просила придержать для неё слепок заката. Она поймёт.

— А если ты не...

— Если не вернусь, значит, твоего брата уже нет. И меня, возможно, тоже.

Лина кивнула, глотая слёзы. Я развернулась и пошла к лифт-порталу.

Спуск в Провал всегда похож на погружение в чужой кошмар. Лифт трясло, на экранах мелькали обрывки кода, пахло горячим металлом и старым страхом. Створки разъехались с шипением, и я вышла в красный полумрак.

Провал встретил меня низким гулом и запахом гари. Аварийные лампы разбросали по стенам багровые круги, тени от них были длинными и дёргаными. Я пошла вглубь, стараясь держаться середины улицы, подальше от тёмных проёмов. На перекрёстке мигнула ржавая вывеска «Красный шум» — местный бар, где можно купить слепки запретных эмоций. Сегодня там было тихо: только одна фигура в драном плаще стояла у входа и раскачивалась, что-то бормоча.

— Эй, — окликнула я. — Не видел курьера? Молодой парень, «Меркурий-Экспресс».

Фигура повернулась — у неё не было половины лица. Вместо правой щеки и глаза зияла пустота, заполненная мельтешащими пикселями. Я отшатнулась, но взяла себя в руки.

— Был, — прохрипела фигура. — Там, в старом коллекторе. Почти угас. Не ходи.

— Спасибо за заботу, но у меня бронь, — пробормотала я и пошла дальше.

Коллектор находился в конце узкого переулка — тёмная арка, за которой начинался спуск вниз. Ступени были скользкими от цифровой слизи, и я цеплялась за стену, чтобы не упасть. Внутри было тихо, только где-то далеко капала вода и пищали сигналы неисправных терминалов.

Я нашла его следы у дальней стены. Обрывок курьерской сумки с логотипом «Меркурий-Экспресс» — серебристая молния на чёрном фоне. Рядом лежал разбитый личный терминал, экран треснул, но ещё светился. Я наклонилась и коснулась его. По экрану побежали строки:

«Марк Волков. Курьер. Последняя доставка: Гавань Теней. Маршрут прерван. Вмешательство Стражей.»

Я выругалась, на этот раз тихо. Стражи. Значит, его либо дефрагментировали, либо увели в Гавань. В любом случае, в Провале его больше нет.

Тут я заметила движение в углу. Из темноты выползали багнутые сущности — сгустки искажённого кода, принявшие форму скрюченных фигур с длинными, волочащимися конечностями. Они тянулись ко мне, издавая низкий, вибрирующий звук, от которого заныли зубы. Я попятилась к выходу, и одна из них — самая крупная, с головой, похожей на треснувший дисплей, — вытянула вперёд конечность, коснувшись моего запястья. Я вскрикнула и отдёрнула руку, но на коже уже остался красный след, который быстро бледнел, превращаясь в тонкий шрам.