Константин Горюнов – Саркис: Сумерки (страница 1)

Константин Горюнов

Саркис: Сумерки

Пролог

Колокольчик на двери звякнул, когда я вставила ключ в замок и толкнула стекло плечом. Дребезжащий такой звук, похожий на велосипедный звонок, только мягче. Я его повесила в первый месяц работы, через день пожалела, а теперь, спустя шесть лет, он меня раздражает ровно до той минуты, как мастерская остаётся пустой. Тогда без него слишком тихо и тоскливо, будто помещение задерживает дыхание и ждёт, когда хоть кто-то нарушит эту ватную тишину.

Внутри пахло мятой, шампунем, лаком для волос с вишнёвыми косточками и ещё — едва уловимо — нагретым металлом. Этот запах ничем не вытравить, он живёт в фене, в машинке, в лезвиях ножниц, и я к нему привыкла как к духам. Свои собственные духи я не чувствую, но знаю, что клиенты иногда говорят «у вас тут пахнет дорогим салоном». Ага, салоном, где краска стоит как пара хороших туфель, а ремонт не делался с момента покупки.

Я включила кофе-машину на ресепшене, провела ладонью по стойке из тёмного дерева — пыли нет, Алевтина вчера протёрла. Подошла к зеркальной стене, привычно оглядела себя. Белое каре до подбородка, ровный срез, чёлка до бровей. Корни пора осветлять, но это подождёт до выходных. Карие глаза смотрели из зеркала с обычной насмешкой, будто отражение знало, что я сегодня опять спала вполглаза и в три ночи пялилась в потолок. Я коснулась зеркала кончиками пальцев — амальгама была теплее, чем должна быть. На градус, не больше. Я давно перестала обращать на это внимание.

Среднее кресло, как всегда, заело, когда я проверяла рычаг подъёма. Дёрнула дважды — поехало. Левое скрипнуло обивкой, и внутри что-то щёлкнуло, словно кресло сделало вдох. Я похлопала его по подлокотнику:

— Доброе утро, живое. Сегодня без фокусов, ладно?

Оно, разумеется, промолчало.

Алевтина пришла ровно в девять. Звякнул колокольчик, и в проёме возникла её округлая фигура в бежевой юбке до колена, с ярко-зелёным платком на шее. Очки для чтения на тонкой золотой цепочке болтались на груди — она, как обычно, забыла, что они там висят, и секунду шарила по карманам, прежде чем их заметить. Я наблюдала за этим ритуалом с удовольствием. Алевтина водрузила очки на нос, хотя читать ничего не собиралась, и оглядела зал.

— Крис, ты спала вообще? — спросила она вместо приветствия, и её серо-голубые глаза чуть прищурились.

— В вертикальном положении, Аля. Уже хорошо.

— В вертикальном — это стоя в автобусе, — она прошла к ресепшену, поставила на стойку свой глиняный чайничек размером с кулак, — а ты лежала и не спала. Разница.

Она говорила с мягкой грассировкой, чуть медленнее, чем я, и это всегда действовало успокаивающе. Даже когда она говорила очевидные вещи, возражать не хотелось. Я пожала плечами, взяла свою кружку — белую, с треснувшей ручкой — и налила чёрный кофе.

Первый клиент пришёл в половине десятого. Мужчина с залысинами и остатками седины на висках, взгляд усталый, плечи опущены. Типичный «покороче, но не наголо». Я усадила его в среднее кресло, накинула пеньюар и для начала просто провела пальцами по волосам, оценивая структуру. Жёсткие, густые в затылочной зоне, на макушке редеют. Ему бы подошёл текстурный ёжик, но такие как он обычно просят «как прежде, только короче», и я уже знала, что он скажет.

— Мне бы покороче, — сказал он, глядя в зеркало не на себя, а куда-то в район моего подбородка. — Но не под машинку. И чтобы уши не торчали.

— Уши у вас не торчат, — успокоила я, беря со столика прямые ножницы. — А если хотите не коротко, но чтобы волосы не мешали, то текстурируем макушку, оставляем длину на висках. Будет аккуратно и без намёка на «лысый — значит смелый».

Он хмыкнул — это было согласие. Я включила фен, просто чтобы был звуковой фон, потому что стричь в тишине — к беде, это я усвоила давно. Ножницы, мои «девочки», заскользили в пальцах привычно и точно. Японская сталь, горячая заточка, лучшие подруги. Стригла и думала о том, что голова у него тёплая, почти горячая, и под кожей черепа пульсирует какая-то тугая, давняя усталость. Такое я чувствую часто. Нет, я не экстрасенс, просто шесть лет работы с головами — и начинаешь слышать то, что клиент не говорит.

Алевтина тем временем записала в журнал «М-10:30» — только первую букву и время. Имена ей не нужны, она помнит лица. Я никогда не видела, чтобы она вглядывалась в журнал. Она предлагала клиентам чай, кофе, воду, и в её голосе не было фальшивого радушия — только суховатое, очень спокойное достоинство. Когда она говорила: «Подождите, пожалуйста», это звучало как «мы вас обязательно обслужми, и это будет стоить вашего времени». Клиенты таяли.

К середине дня навалилась сонливость. Не та, что от недосыпа — тяжёлая, знакомая. Она накатывает примерно за час до того, как мне пора засыпать по-настоящему, и я уже знаю: сегодня ночью меня ждёт Город. Я не называю его по имени в дневное время. Даже мысленно огрызаюсь: «Да отвяжись, у меня ещё два клиента».

В три часа записалась женщина с химической завивкой. Стричься не хотела, просто подровнять секущиеся концы. У неё были тонкие, крашеные в рыжий волосы и привычка накручивать прядь на палец каждые полминуты. Завиток, отпустить, снова накрутить. Я смотрела на это мелькание и чувствовала, как раздражение поднимается от горла к вискам. Не её вина — я сама не спала нормально уже которую ночь подряд.

— Вы бы хоть кончики постригли покороче? — спросила я, сдувая чёлку с глаз нижней губой. — Или вы отращиваете специально для ворон?

Она расхохоталась, и я сразу подобрела. Люблю, когда шутку понимают.

К шести вечера я выпроводила последнего клиента и выключила потолочный свет. Три холодных светильника погасли, остались только настенные бра над каждым креслом — тёплый, желтоватый, почти живой свет. Мастерская сразу стала меньше ростом, уютнее, и тишина перестала быть ватной. Я прошлась по залу, подобрала с пола несколько прядей, протёрла подлокотники. Алевтина накинула на плечи кардиган и взяла сумочку.

— Ты сегодня раньше усни, а? — сказала она, задержавшись у двери.

— Сегодня — это в смысле «опять»?

Она не ответила, только поправила зелёный платок и вышла. Колокольчик звякнул и затих.

Я закрыла мастерскую в семь. Прошла мимо узкого вертикального зеркала в коридоре — оно отразило высокую фигуру в чёрном фартуке, с белыми волосами, а за спиной у неё, кажется, мелькнуло что-то ещё. Но я не обернулась. Обернуться в такие моменты — значит признать, что я вижу больше, чем положено парикмахеру.

Путь до квартиры на Чехова занимает пятнадцать минут пешком: через сквер, два проходных двора, мимо ржавой детской площадки. В сквере пахло мокрой землёй и тополиной листвой, в первой подворотне — мусорными баками, во второй — табачным дымом от чьего-то балкона. Я шла, засунув руки в карманы джинсов, и думала о том, что надо бы поесть. Но в холодильнике было только молоко, яйца, сыр — из этого можно соорудить омлет, но лень.

Квартира встретила меня тишиной и запахом старых книг. Я скинула кеды, включила торшер — единственный источник света, потому что верхний свет я ненавижу так же, как жидкость для снятия лака с её едким ацетоном. На кухне насыпала кофе в машину на утро, щёлкнула таймером. Душ принимать не стала — нет сил.

В ванной я всё-таки задержалась. Зеркало в полный рост, старое, с лёгкой рябью амальгамы и микротрещинами в углу, показало мне лицо, которое я знала слишком хорошо. Бледное, с чёткими скулами и острым подбородком. Тёмные брови вразлёт, карие глаза с тяжёлыми веками. Губы красила утром в холодный красный, но помада уже почти стёрлась. Под глазами залегли тени. Я сдула чёлку с глаз. Усмехнулась.

— Ну что, опять на экскурсию?

Отражение не ответило.

Я легла на диван прямо в одежде, натянула серый плед крупной вязки до подбородка и уставилась в потолок. Мысли скакали: «завтра краска для корней», «Аля опять забыла полить фиалку», «тот мужчина с залысинами ушёл довольный», «почему амальгама тёплая». А потом тело налилось тяжестью, веки сомкнулись, и я провалилась — не в темноту, а в холод. В холод, который пахнет озоном.

Сначала я услышала гул. Такой, какой издаёт толпа на вокзале в час пик, но умноженный на тысячу и пропущенный через помехи. Потом спиной ощутила твёрдую поверхность, и холод прошёл — вернее, остался только снаружи, как промозглый октябрьский воздух, который никогда не прогревается.

Я открыла глаза.

Переулок Граффити. За спиной — стена, на ней неоновый глаз, мерцающий фиолетовым. Прямо передо мной — ржавая скамейка под единственным фонарём, который не гаснет. Вокруг — серо-фиолетовое небо, вечные сумерки. Солнца нет, никогда не было, не будет. С неба сыплет цифровая морось: крошечные капли-пиксели, холодные, чуть покалывают кожу, но не мочат. Я поёжилась, потёрла плечи ладонями и шагнула вперёд, на мостовую, пахнущую мокрым асфальтом, озоном и — едва уловимо — гарью.

Я знаю этот Город как свои инструменты. Вон там, на восток, Мерцающий рынок: толкотня, лавки воспоминаний, закусочная «У дыры» с лапшой без вкуса, если не заплатишь слепком эмоции. Севернее — Соты, серые башни-общежития, где потерянные сидят по своим ячейкам и ждут неизвестно чего. На западе — Гавань Теней, туда я почти не суюсь, там слишком много контрабандистов и слишком мало уличного освещения. А в центре, пронизывая все уровни, чёрной иглой высится Цитадель-13. Я стараюсь не смотреть на неё без нужды.