Константин Горюнов – Не по гайду (страница 3)
Я не стал придумывать тактику. Я вспомнил принцип любой барной потасовки: бей первым, бей неожиданно и бей самого шумного.
Подняв с земли увесистую суковатую дубину (наконец-то!), я, не крича, просто рванул из-за укрытия. Они заметили меня, только когда я был в трёх метрах. Их визг слился в один пронзительный вой.
Первый удар дубиной пришёлся по спине ближайшего кобольда, который как раз тянул кусок мяса. Тот с хрустом сложился. Я не стал добивать — вырвал у него из ослабевших пальцев копьё. Оно было лёгким, кривым, но остриё было острым.
Второй кобольд, более сообразительный, ткнул в меня своим копьём. Я отбил удар древком своего, чувствуя, как дерево трещит. Болело плечо.
«Нет уж, дружок. Не по гайду.»
Я швырнул копьё. Оно не полетело грациозно, как дротик. Оно перевернулось в воздухе и ударило беглеца древком по затылку. Того хватило. Он грохнулся.
Всё кончилось так же быстро, как и началось. Я стоял, опираясь на дубину, пытаясь отдышаться. Передо мной лежали три ошалевших кобольда. Они не были убиты. Они были избиты, напуганы и совершенно не понимали, что произошло.
Я посмотрел на их рваную одежду. На примитивные копья. На куски мяса у разорённого оленя.
И тут меня осенило. Гайды врали. Здесь нельзя было «поднять» добычу. Её нужно было
— Встать! — рявкнул я хриплым голосом, тыча дубиной в их сторону.
Они заёрзали, поднимаясь, смотря на меня полными страха глазами.
— Всё снять! — я сделал выразительный жест руками, показывая на их одежду и оружие. — Всё! Поняли? Быстро!
Они поняли. Через минуту передо мной лежала небольшая кучка тряпья, два относительно целых копья, какая-то самодельная сумка из кожи и, самое главное, большой, закопчённый кусок оленины, который они уже успели отрезать.
Я кивнул, отступил на шаг. — А теперь — валите! И если увижу опять — будет хуже!
Они не заставили повторять. С визгом помчались в чащу, оставив меня с моей первой, настоящей добычей.
Я поднял сумку, заткнул за пояс одно копьё, другое взял в руку. Мясо засунул в сумку. Обноски кобольдов пахли отвратительно, но это была грубая, прочная ткань и мех. Лучше, чем порванная куртка.
Сел на землю, снова достал сигарету. Руки всё ещё дрожали, но теперь уже не только от страха. От адреналина. От странного, дикого чувства победы. Я выжил. Не по гайду. Не по правилам этой, чёрт побери, вселенной. А по своим. По барменским. Ударил первым, нагло наврал и забрал своё.
«Ну что ж, — подумал я, затягиваясь и глядя на копьё в своей руке. — Добро пожаловать в Элвинн, Илюха. Твой челлендж только начался. И гайдов к нему — нет.»
Глава 3: Диалоги с сапожником, или Почему все такие серьёзные?
Дорогу к Ночной Гавани я нашёл по запаху. Сначала это была просто тропа, протоптанная в траве. Потом она стала шире, появились следы телег. И наконец, в воздухе, кроме хвои и сырости, повисли другие нотки: дым костров, рыбья чешуя, прелое сено и нечистоты. Знакомый, в общем-то, букет. Городской, только без бензиновой основы.
Сама Гавань оказалась не величественным эльфийским поселением из артов, а довольно унылым, обнесённым частоколом посёлком у слияния реки и какого-то морского залива. Дома были срублены из тёмного дерева, крыши покрыты дранкой или камышом. Узкие, грязные улочки спускались к воде, где качались на волнах несколько рыбацких лодок и один более крупный корабль с потрёпанными парусами. Люди — в основном люди, изредка мелькали эльфы, но какие-то… замызганные, невзрачные — суетились, таская тюки, чиня сети, переругиваясь на том же языке, который я с горем пополам начинал понимать. Никакой магии в воздухе, никакой феерии. Суровая, бытовая проза.
Меня заметили сразу. Взгляды цеплялись, как крючки: на мою рваную куртку поверх грязной рубахи кобольда, на джинсы, заправленные в самодельные обмотки из тряпок, на копьё в руке и сумку через плечо. Я видел в этих взглядах то же самое, что у эльфов-охотников: настороженность, недоверие, готовность в любой момент схватиться за топор, висевший у каждого второго на поясе.
«Добро пожаловать в цивилизацию, чувак, — ехидно заметил я сам себе. — Теперь главное — не накосячить.»
Мне нужно было три вещи: информация, еда (то мясо воняло уже конкретно) и, желательно, какая-никакая работа. Барменский опыт подсказывал: лучший источник всего этого — местная таверна. Но зайти туда, не имея ни монеты в кармане, было самоубийственно. Сначала нужно было что-то продать или обменять.
Я решил начать с самого логичного: кобольдью амуницию и шкуру. Нашёл мастерскую без особого труда — по стойкому запаху дубильных веществ и гниющей органики. Небольшая хижина с навесом, под которым на кольях висели куски кожи, а у входа сидел мужчина лет пятидесяти, коренастый, с руками, толщиной с мои ноги, покрытыми шрамами и коричневыми пятнами. Он что-то яростно скоблил с огромного куска шкуры, ворча себе под нос.
Я подошёл, стараясь выглядеть максимально безобидно. — Доброго дня. Хозяин?
Мужчина поднял голову. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, оценивающе скользнули по мне с ног до головы. Взгляд задержался на копье. — Я кожевенник, — ответил он хрипло, не предлагая ни сесть, ни назваться. — Что надо?
— Есть кое-какой товар на обмен, — я скинул сумку с плеча и вытащил оттуда те самые рваные обноски кобольдов, их сумку и каменный наконечник от копья. — Может, пригодится.
Кожевник протянул руку, взял тряпьё, помял в пальцах, понюхал и бросил обратно в сумку с таким видом, будто трогал падаль. — Мусор. Вонючий мусор. Кожа гнилая, дубить бесполезно. На тряпки не пойдёт. — Он ткнул пальцем в каменный наконечник. — И это выбрось. Никто такие не покупает. Железо есть у всех.
Я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Но вспомнил золотое правило сервиса: клиент всегда прав, даже если он мудак. Надо продать себя, а не товар. — Понимаю, качество не айс, — сказал я, пытаясь вставить в голос лёгкую, братскую нотку. — Сам, можно сказать, с бою взял. Трое таких, знаете ли, мелких и вонючих, попытались моё законное мясо отжать. Пришлось… провести воспитательную беседу.
Я хитро подмигнул, ожидая хотя бы тени понимающего кивка, мужской солидарности. Кожевник уставился на меня, будто я заговорил на языке демонов. — Ты… ты убил кобольдов? — спросил он без тени одобрения, с какой-то даже брезгливостью. — Ну, не совсем убил… — попытался смягчить я. — Скорее, убедил в неправильности их жизненной позиции. Разбежались.
— И забрал их одежду. Как падальщик. — Как трофей! — поправил я, уже теряя терпение. — Сувенир, так сказать. А мясо себе оставил. Оленину. Жирненькая такая…
— Ты грабитель, — кожевник откинулся на своей табуретке, скрестив руки на груди. Его лицо стало каменным. — И хвастун. Кто идёт на трёх кобольдов в одиночку? Только дурак или вор, которому нечего терять. У тебя вид и того, и другого.
Вот тут меня уже конкретно дёрнуло. Я привык, что мой юмор, моя подача работают. А этот тип смотрел на меня, как на говно на подошве. — Эй, друг, давай без ярлыков, — голос мой стал холоднее. — Предлагаю честный обмен. Не нравится товар — скажи, что нужно. Может, работу какую есть? Я руки приложить могу. Опыт… разнообразный.
Кожевник усмехнулся, но это была не весёлая усмешка. — Работу? Тебе? — Он окинул меня очередным уничижительным взглядом. — Видел бы ты себя. Пахнешь кровью, дымом и бедой. Глаза бегают, как у вора на рынке. Говоришь… странно. Словно смеёшься над всем, даже не понимая над чем. Таких, как ты, здесь не любят. И не доверяют.
Каждая его фраза била точно в цель. Я и правда чувствовал себя чужим. И пытался прикрыть это шутками. И это не работало. Совсем. — Может, просто у вас тут с чувством юмора туго? — сорвалось у меня. — Все такие серьёзные, будто жизнь кончилась. А она, между прочим, только началась. И в ней есть место и для хорошего стейка, и для крепкого напитка, и чтобы посмеяться иногда, чёрт возьми!
Я сказал это с привычной барной горячностью, с той самой ухмылкой, что обычно разряжала обстановку. Кожевник встал. Медленно. Его фигура, невысокая, но широкая, вдруг показалась очень массивной. — Смеяться? — прошипел он. — Над чем смеяться? Над тем, что зима будет голодной? Над тем, что из леса могут прийти тролли? Над тем, что в прошлом месяце сына соседа унесла гарпия? Ты, пришлый, с твоей дьявольской болтовнёй и пустыми глазами… Ты не смешной. Ты опасный. Потому что тебе здесь нечего терять. А у нас — есть. Убирайся. Пока цел.
Он не закричал. Он сказал это тихо, но с такой леденящей убеждённостью, что у меня по спине пробежали мурашки. Это была не угроза. Это был приговор.
Я молча поднял свою сумку с «мусором», взвалил на плечо. Смотрел на этого человека, на его заскорузлые, трудолюбивые руки, на его мир, который он так яростно защищал от всего странного и непонятного. И понял, что мои шутки, моя ирония, весь мой привычный арсенал — здесь бесполезен. Хуже того — он враждебен.
— Как скажешь, — тихо бросил я и развернулся.
Я шёл по грязной улице, и чувство одиночества накрывало с головой. Оно было тяжелее любой сумки. Раньше я был своим в любой компании, в любом баре. Я умел найти подход. А здесь… здесь я был инопланетянином. Не просто из другого мира. Из другой вселенной, где проблемы решаются коктейлем и шуткой, а не упорным трудом и страхом за свою крышу над головой.