Константин Горюнов – Бармен Пустоши. Книга 2: Орден Чистых (страница 2)

– Я пошла.

– Иди. И помни: если что – возвращайся. Я здесь буду.

– Знаю.

Она вышла из убежища, закрыла за собой люк. Постояла на холме, глядя на серый горизонт.

Первый человек из списка отца – Иванов Сергей. Жил в посёлке Сосновка, на границе Мёртвых Земель. Если верить карте – семьдесят километров на юго-восток.

Диана поправила лямки, проверила пистолет и пошла.

Год кончился. Начинался новый отсчёт.

Глава 1. Старый друг

Дорога до бункера Степаныча заняла два дня.

Диана шла быстро, почти бежала. Времени было мало – кто знает, сколько протянет Михалыч, если вообще ещё жив. Она гнала от себя эту мысль, но она возвращалась, как тот самый пепел – липла, забивалась в лёгкие, мешала дышать.

Пейзаж за два года (или за год? она всё ещё путалась) изменился. Поселения, которые раньше держались, теперь превратились в руины. Руины, которые раньше были просто руинами, теперь обжили мутанты. Диана пару раз сворачивала в сторону, обходя опасные места. Один раз стреляла – в Пустыша, который выскочил из-за разбитой фуры и попёр на неё, не разбирая дороги. Попала с третьего раза – в голову. Помня урок Зои: эти твари не чувствуют боли.

– Прости, – сказала она трупу, забирая у него патроны. – Ты был человеком. Я помню.

И пошла дальше.

Бункер Степаныча был там же, где и год назад. Краснокирпичная котельная с высокой трубой, которая чудом уцелела. Стены в трещинах, но держатся. Дверь металлическая, обитая ржавым железом.

Диана подошла, прислушалась. Тишина. Только ветер шуршит пеплом.

Она постучала. Три коротких, два длинных, три коротких. Тот самый ритуал, который придумал отец.

За дверью долго молчали. Потом лязгнул засов. Дверь приоткрылась на палец, в щели блеснул глаз – настороженный, старый.

– Кто? – голос Степаныча. Хриплый, простуженный.

– Хмурова Диана, – ответила она. – Михалыч жив?

Глаз исчез. Снова лязгнул засов, дверь открылась шире. В проёме стоял Степаныч – постаревший, осунувшийся, с дробовиком в руках. Узнал не сразу, вглядывался долго.

– Дианка? – голос дрогнул. – Ты… живая?

– Живее всех живых, – она усмехнулась. – Пустишь?

Степаныч посторонился, пропуская. Дверь захлопнулась, засов лязгнул.

В бункере ничего не изменилось. Всё тот же общий зал с низким бетонным потолком, те же нары вдоль стен, та же буржуйка в углу. Только людей стало меньше. Диана насчитала человек семь – женщины, старики, один мужик средних лет с перевязанной головой.

– Михалыч где? – спросила она.

– Там, – Степаныч кивнул в дальний угол. – Живой, но… сам увидишь.

Диана пошла в угол, туда, где на нижних нарах лежал человек. Худой, седой, с запавшими глазами и серой кожей. Рядом стояла кружка с водой и лежал кусок хлеба – не тронутые.

– Михалыч, – позвала она тихо.

Человек открыл глаза. Долго смотрел, не узнавая. Потом губы шевельнулись:

– Дианка… Господь с тобой… ты ли?

– Я, старый. Я вернулась.

Она присела на край нар, взяла его руку. Пальцы сухие, горячие, кожа пергаментная. Михалыч смотрел на неё и не верил. Глаза – мутные, красные, с лопнувшими сосудами – наполнялись слезами.

– А я думал… думал, сгинула ты там… в эпицентре…

– Не сгинула. Видишь – живая.

– Живая… – он сжал её пальцы. – Живая… А я вот…

Он замолчал, закашлялся. Кашель был сухим, надсадным, выворачивающим наизнанку. Диана ждала, держа его за руку.

– Нога, – сказал он, откашлявшись. – Сгнила почти. Не хожу. Степаныч носит… как мешок картошки.

– Покажи.

Михалыч откинул тряпку, которой была укрыта нога. Диана сжала зубы.

Нога ниже колена была чёрной. Не синей, не фиолетовой – именно чёрной, как головешка. Кожа сморщилась, потрескалась, из трещин сочилась жёлтая сукровица. Пахло – мерзко, сладковато, смертью.

– Гангрена, – сказала Диана спокойно. – Давно?

– Месяца два. Сначала просто болела, потом потемнела. А теперь вот…

– Врача не было?

– Какой врач, дочка? Тут люди как мухи мрут. Тот с перевязанной головой – осколком задело, гноится всё. Баба Настя вон кашляет кровью – радиация, видать. Кому мы нужны?

Диана молчала, глядя на ногу. Внутри всё кипело, но снаружи – ни мускул не дрогнул. Год в Мёртвых Землях научил её одному: паника убивает быстрее пули.

– Резать надо, – сказала она. – Выше колена. Иначе сдохнешь.

– Знаю, – кивнул Михалыч. – Только кто резать будет? Степаныч руку на себя наложить не может, боится. А больше никого.

– Я буду.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах – удивление, надежда и страх.

– Ты? Дианка, ты ж бармен, а не хирург.

– Я за этот год много кем была, – усмехнулась она. – И хирургом тоже. Правда, без наркоза и с тупыми ножами. Но жить можно.

Степаныч принёс инструменты. Ножи, пила, иголки, нитки – всё ржавое, старое, но другого не было. Диана прокалила лезвия зажигалкой Пустыша – та всё ещё работала, хотя бензин кончался. Плеснула виски из фляги на инструменты, на руки, на рану. Михалыч зашипел, сжал зубы.

– Держи его, – сказала Диана Степанычу.

Тот подошёл, взял Михалыча за плечи.

– Терпи, старый, – сказал он. – Баба вон умнее нас оказалась. Доча твоя – герой.

– Не доча, – выдохнул Михалыч, глядя в потолок. – Но почти.

Диана резала.

Кровь хлестала – чёрная, густая, с комками. Она пережимала сосуды, завязывала узлы, пилила кость. Михалыч орал. Сначала громко, потом тише, потом просто мычал, вцепившись зубами в тряпку. Степаныч держал, отворачиваясь, чтобы не видеть.

Диана работала. Руки не дрожали. Год назад она бы выблевала всё, что съела, глядя на такое. Сейчас – просто делала. Потому что надо.

Через сорок минут всё кончилось. Культя была замотана чистыми бинтами – последние, из аптечки. Кровь вроде остановилась. Михалыч лежал бледный, как смерть, но живой.

– Готово, – сказала Диана, вытирая руки о тряпку. – Если не сдохнет в ближайшие сутки – будет жить.

– Не сдохну, – прошептал Михалыч. – Я ж… я ж тебя ждал.

Они сидели у буржуйки. Степаныч налил чаю – настоящего, из трав, с мёдом, который где-то раздобыл. Диана грела руки о кружку и слушала.

– Многое изменилось, – говорил Степаныч. – За год, пока тебя не было. Фракции появились, артефакты теперь как деньги. Раньше за банку тушёнки можно было человека нанять, а теперь – неси артефакт, иначе не поговорим.

– Какие фракции?