Константин Горюнов – Бармен Пустоши. Книга 2: Орден Чистых (страница 4)

Ночлег устроила в овраге – Зоя учила: овраг не продувает, в овраге не видно со стороны, в овраге можно развести огонь, если осторожно.

Огонь она развела. Достала сухари, сало, воду. Посидела, глядя на пламя.

– Зоя, – сказала тихо. – Я тут иду. Ты как там?

Никто не ответил. Только ветер шуршал пеплом.

Диана легла, подложив рюкзак под голову, и закрыла глаза. Пистолет – под рукой, нож – в голенище, зажигалка – в кармане.

Спала чутко, как зверь. Просыпалась от каждого шороха. Но ночь прошла.

Утром второго дня она вышла к Сосновке.

Посёлок был виден издалека. Диана остановилась на холме, вглядываясь. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком ровно. Слишком…

Она достала бинокль – трофейный, с убитого мародёра, ещё в первую книгу. Поднесла к глазам.

И замерла.

Сосновки не было.

То есть поселение было. Дома, улицы, заборы. Но всё это – чёрное. Обгоревшее. Мёртвое.

Над посёлком не поднимался дым – пожары кончились давно. Несколько дней, может, неделя. Но пепел – свежий, тот, что сыпался с неба – уже покрыл руины серым саваном.

Диана смотрела в бинокль и искала глазами хоть одно движение. Хоть что-то живое.

Никого.

– Твою мать, – выдохнула она.

И пошла вниз.

Она вошла в посёлок с той стороны, где раньше был въезд. Сейчас от въезда остались два обгоревших столба и кусок шлагбаума, валявшийся в стороне.

Первое, что бросилось в глаза – запах. Гарь, палёное мясо, химия. Запах смерти. Диана знала его. Он въелся в лёгкие ещё в первую неделю после Дня Пепла.

Она шла по главной улице. Дома – чёрные скелеты, с пустыми глазницами окон. Кое-где стены не выдержали, рухнули внутрь, завалив улицу битым кирпичом.

На земле – вещи. Детская игрушка, обгоревшая, с оплавленным ухом зайца. Кастрюля. Чей-то ботинок. Всё в пепле.

Диана остановилась у того, что раньше было магазином. Вывеска уцелела чудом – «Продукты», буквы обгорели, но читаются.

И тут она увидела символ.

На стене магазина, прямо над вывеской, кто-то выжег знак. Круг. В круге – пламя. Три языка огня, тянущиеся вверх.

Орден Чистых.

Диана смотрела на символ и считала про себя. Степаныч говорил: «Месяц назад деревню спалили в двадцати километрах». Сосновка – не двадцать, все семьдесят. Значит, Орден расширяется. Или это не те, другие?

– Неважно, – сказала она вслух. – Важно, что здесь были они.

Она пошла дальше. Теперь не просто шла – искала. Следы, улики, хоть что-то.

На центральной площади нашла кострище. Огромное. Не для обогрева – для другого.

Вокруг кострища – чёрные круги на земле, будто здесь стояли люди. Много людей. Стояли и смотрели.

В центре кострища – пепел. Но не простой. Диана подошла ближе, присела на корточки.

В пепле лежали кости. Человеческие. Обгоревшие, расколотые, но узнаваемые.

Диана сжала зубы.

Очищение. Степаныч рассказывал. Живых людей жгут вместе с артефактами.

Она встала, огляделась. Вокруг площади – дома. В некоторых уцелели стены, даже крыши частично. Если кто-то выжил – мог спрятаться там.

– Эй! – крикнула она. – Есть кто живой?!

Тишина.

Она пошла по домам. Заходила в каждый, проверяла. Пусто. Мёртво. Иногда – трупы. Иногда – просто пепел.

В третьем доме, в подвале, нашла женщину.

Она лежала в углу, за грудой старого тряпья. Худая, седая, в рваной кофте. Глаза закрыты, губы синие. Жива? Диана присела, тронула плечо.

Женщина дёрнулась, открыла глаза. Безумные, красные, с лопнувшими сосудами. Уставилась на Диану, закричала тонко, страшно:

– Не надо! Не жгите! Я чистая! Я чистая!

– Тихо, тихо, – Диана прижала палец к губам. – Я не оттуда. Я своя.

Женщина не слышала. Кричала, билась, царапала стены.

Диана достала флягу, плеснула водой ей в лицо. Та зашлась кашлем, затихла. Смотрела мутно, не узнавая.

– Воды? – спросила Диана. – Пить хочешь?

Женщина кивнула. Диана поднесла флягу к её губам. Та пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку.

– Тихо, не спеши.

Напившись, женщина откинулась на тряпьё. Смотрела в потолок, дышала тяжело.

– Ты кто? – спросила Диана.

– Баба Нюра, – прошептала женщина. – Я местная. Я тут жила.

– Что случилось?

Та молчала долго. Потом заговорила – тихо, с остановками, будто вытаскивала слова из себя клещами:

– Они пришли… утром… на машинах, с факелами. Белые балахоны, лица закрыты. Кричали: «Очищение! Очищение!»… Собрали всех на площади… У кого артефакты находили – тех сразу в огонь… А остальных… остальных…

Она зашлась кашлем. Диана ждала.

– Остальных в машины грузили. В лагерь, сказали. Перевоспитывать. А кто сопротивлялся – тех…

Она замолчала, закрыла глаза.

– А ты как спаслась?

– Я в погребе была. Картошку перебирала. Услышала шум – не вылезла. Сидела, пока не ушли. Трое суток сидела. Потом вылезла – а никого нет. Ни живых, ни мёртвых. Только пепел.

Диана молчала. В голове крутилось: лагерь. Перевоспитывать. Значит, не всех убили. Значит, Прохор мог выжить. Если повезло. Если не было артефактов. Если…

– Куда их увезли? – спросила она. – Ты знаешь?

– Не знаю, – прошептала баба Нюра. – Говорили… говорили про лагерь. На восток. Там у них база.

– Далеко?

– Не знаю. Я ж не ходила никуда. Я всю жизнь здесь прожила.

Диана встала, прошлась по подвалу. Маленький, сырой, пахнет землёй и гнилью. Здесь можно сидеть долго. Если есть вода и еда.