Константин Демченко – Запах моря, крики чаек (страница 2)

Я тогда не понял, чего вдруг стая отказалась от позднего ужина, но не стал их догонять и возмущаться, а просто пошёл дальше, обойдя грузовик по широкой дуге.

Примерно на половине дороги я встретил человека. Заметил, когда тот вышел из автобуса, приткнувшегося у остановки. Я тут же спрятался среди деревьев, разросшихся на разделительной полосе, и стал за ним наблюдать. Очень хотелось подойти, поприветствовать, поговорить, даже обнять – шутка ли, первый живой человек за столько времени, но было страшно – что может быть хуже человека? Собаки вон отступились, а люди, если что, могут и просто так убить, без причины.

Человек зашёл в остановочный павильон, сел на скамейку, просидел так какое-то время почти не двигаясь, только дёргая головой, потом поднялся, обошёл автобус и залез обратно. При этом он, вроде бы, ничего не искал, не смотрел по сторонам, просто брёл и всё. Через пару минут он снова вылез на улицу и повторил свои действия – сел на скамейку, обошёл автобус, вернулся внутрь. Потом снова. Двигался он как-то дёргано, но при этом очень медленно, подволакивал ногу, левая рука висела плетью, а голова почти лежала на правом плече. В общем, на здорового человека он оказался совсем не похож. Но и на того, что способен причинить вред, тоже.

Решив всё-таки подстраховаться, я подкрался ближе под прикрытием деревьев, и мне удалось взглянуть на него совсем близко, когда он делал очередной круг.

Выглядел он, конечно, ужасно: худющий, одежда порвана, а на той ноге, что он подволакивал, лоскутом свисал кусок кожи, от обуви на ногах остался только верх – подошв не было. Лицо было видно плохо, но то, что я разглядел вполне хватило, чтобы понять – человек если ещё и жив, то по какому-то недоразумению. Глаза провалились, тёмная в пятнах кожа туго обтягивала череп и морщилась безобразными складками на щеках, волосы торчали клочками.

Жалкий. Вот что я тогда подумал. Нисколько не страшный, даже не отвратительный – просто жалкий, беспомощный, ничтожный.

Я вышел из-за деревьев и сделал несколько шагов. Человек только что опять скрылся за автобусом, так что мне пришлось подождать его несколько минут.

Он вообще никак не отреагировал на моё появление, будто не заметил. Я догнал и пошёл рядом, при желании мог бы дотронуться до него рукой. Ноль реакции. Дождавшись, когда он выйдет из автобуса и сядет на скамейку, я подошёл вплотную и помахал рукой перед лицом. На мгновение показалось, что он отреагировал: голова медленно приподнялась, глаза уставились прямо на меня… Грязно-серые, мутные, с еле заметным зрачком, расплывшимся, словно капля соевого соуса в жирном бульоне. Я отпрянул, чуть не споткнувшись. Голова опустилась обратно. Потом снова поднялась. Опустилась. Поднялась.

Я ушёл.

Дальше я брёл, стараясь смотреть прямо перед собой, не обращая внимания на стаи лениво каркающих ворон, усыпавших ещё голые тополя и берёзы, выбегающих навстречу и тут же ретирующихся собак, упитанных крыс, время от времени выглядывающих из-под машин и из зарослей.

Город всё-таки жил, но уже перестал быть городом. Город – это не здания, город – это люди.

Кстати, я повстречал ещё нескольких, и всем своим видом они доказывали, что людьми их назвать уже нельзя.

Полный мужчина, из одежды грязная, застёгнутая на верхнюю и нижнюю пуговицы рубашка и спущенные на бёдра брюки – хорошо хоть рубашка длинная и прикрыла пах, завис над краем дороги, одной рукой обняв фонарный столб. Голова лежала на груди, и можно было бы принять его за обычный труп, непонятно по какой причине не принявший горизонтальное положение, но вторая его рука была поднята и не останавливаясь елозила по выдающемуся вперёд голому животу, словно он недавно плотно поел и теперь пытался как-то всё там внутри уложить. А ещё на его лысину уселась ворона, которая вертела головой из стороны в сторону и молча наблюдала, как я прохожу мимо.

Из открытого окна большого внедорожника торчала рука, тонкая, женская, сине-серые пальцы отстукивали ритм по металлу двери, длинные жёлто-зелёные ногти смотрелись на них как чужие, словно ярких тропических жучков вырвало из жарких джунглей и бросило сюда, в пасмурную, мрачную степь. Хотя они, наверное, и были чужие, ненастоящие… Мне пришлось пройти совсем рядом, и не заглянуть в салон не получилось. Блондинка с копной вьющихся волос, полностью скрывшими под собой лицо, непрерывно дёргала головой, словно танцуя под только ей слышную музыку. Правая рука лежала на руле и отстукивала тот же ритм, что и левая. На переднем пассажирском сиденье примостилось детское кресло с бесформенной кучкой тряпья, бывшей когда-то цветастым утеплённым комбинезончиком. Если присмотреться, то в глубине кучи можно рассмотреть что-то белое, но я не пытался – догадывался, что там может быть.

В кузове пикапа сидела, свесив ноги наружу, колоритная парочка. Он был затянут в кожу, усыпанную металлическими заклёпками и цепями, волосы стянуты в тугой хвост, она могла похвастаться пышным свадебным платьем и меховым манто, на удивление хорошо сохранившимися. Он обнимал её за плечи и постоянно двигал челюстью, будто пытаясь что-то сказать, а она положила голову ему на грудь, в надеже всё-таки услышать застрявшие в зубах слова.

Вдоль борта уныло уткнувшейся в высокий бордюр «скорой» бродил врач в белом халате. Доходил от носа до кормы, разворачивался и шёл обратно. На качелях перед подъездом новостройки устроился мальчишка лет двенадцати, держа перед глазами смартфон обеими руками и еле заметно двигая взад-вперёд ногами. Перед настежь распахнутым окном третьего этажа стояла женщина в домашнем халате и качала на руках большую мягкую игрушку – медведя или собаку, было не разобрать.

Всего за пару часов я заметил не больше десятка бывших городских жителей. Наверняка нашлось бы ещё – сотни, может, даже тысячи – по квартирам, машинам, дворовым скамейкам…

Наконец дома кончились, и я выбрался на простор, сбросив с плеч груз бетонных плит и пустых окон.

Вот только трупы машин и людей никуда не делись, наоборот, их стало больше. Видимо, где-то впереди произошла авария, и автомобильный поток ударился о преграду, расплескался по обочинам и магазинным парковкам, застыл, превратившись в огромную стоячую лужу.

Несколько километров мне пришлось пробираться, иногда даже протискиваться, между сотнями разных авто. Некоторые стояли с распахнутыми дверями, в других окна были наглухо закрыты, во многих сидели и лежали люди. Кое-где они даже двигались. В общем, ничего из ряда вон.

Наконец я дошёл до аварии. Перевернулась фура и перегородила две полосы, длинноносая морда «американца» свесилась с невысокого откоса и уткнулась в землю. А на третьей полосе столкнулись несколько легковушек и фургон, похоже, пытавшихся протиснуться одновременно и окончательно парализовавших движение. Я перелез через завал прямо по крышам и капотам.

Дальше было посвободнее, но суть не поменялась.

Очень не хотелось думать, что присказку про город можно расширить на весь мир, но ни одного аргумента против не наблюдалось. Мой мир – это люди.

Ещё через пару километров я увидел съезд на «платку» и свернул. Машин стало кратно меньше, а значит, стало меньше смерти. Что-то я уже устал на всё это дело смотреть…

Я слышал, что человек может поставить себе блок на неприятные воспоминания, более того, он может даже не воспринимать окружающую действительность такой, какая она есть, а перерабатывать, приукрашивать, практически создавать для себя самого собственную реальность. Можно поверить во всё, что угодно, если захочешь.

Так и я. Три года жил, не думая о том, почему я не голоден, не испытываю жажду, не хожу в туалет, не воняю, хотя не принимаю ванну. Ну нет, и нет, видимо, решил я когда-то, и принимал всё как должное. Ещё я всегда был одет – плотная рубашка с длинными рукавами, джинсы, кроссовки, и никогда не смотрелся в зеркала: в ванную просто не заходил, дверца шкафа в спальной всегда была открыта и зеркало смотрело в стену, в прихожей оно почему-то было занавешено пледом. Немного смущали руки – было бы слишком странно надеть перчатки и ходить в них не снимая. Потому я постоянно натыкался взглядом на бледные, даже белые, высохшие ладони в морщинах и складках, словно я передержал их в воде, и они никак не отойдут. Но сразу же отводил глаза и переключался на что-то другое, более насущное – неизменный пейзаж за окном, ползающую по подоконнику муху, репродукцию «Корабельной рощи» Шишкина или перекидной календарь, замерший на апреле двадцать восьмого года…

Какого лешего меня дёрнуло подойти к заправке, построенной чуть в стороне от трассы, с большой парковкой, зонами для отдыха, даже детской площадкой, непонятно. Бензин мне был не нужен, еда и туалет тоже. Наверное, чудом не испарившиеся остатки любопытства не позволили пройти мимо. А может, моё внимание привлекло полное отсутствие машин.

Я свернул на подъездную дорогу, прошёл мимо опущенного шлагбаума, довольно внушительного, надо сказать, пересёк парковку и окинул взглядом здание. Вроде заправка, как заправка. Вот только слишком уж целой она выглядела, нетронутой. Сначала я обошёл здание вокруг и действительно не обнаружил ни одного разбитого окна и открытой двери. Подошёл к главному входу и попробовал рассмотреть внутренности сквозь покрытые подтёками и пылью стёкла. Зал оказался на удивление чистый, на полу ничего не валялось, стулья были аккуратно придвинуты к столам. Просто бомбический порядок.