Константин Демченко – Запах моря, крики чаек (страница 1)
Константин Демченко
Запах моря, крики чаек
Дорога
Поднялся сильный ветер и согнал с насиженных мест прижавшиеся к земле фиолетово-серые тучи, которые так и не разродились ливнем. Так, прокапало что-то невразумительное, еле-еле смочив высохшую землю и освежив гладкий асфальт дороги.
Но я не в претензии. Мне что дождь, что солнце – всё едино. «У природы нет плохой погоды», – как пелось в одной старой песне. Правда, для меня дело совсем не в «благодати». Я бы хотел сказать, что люблю греться на солнышке так же, как стоять под дождиком, но на самом деле мне и то и другое одинаково безразлично.
Я живу, если этот термин вообще применим, только той секундой, которая рождается и гибнет прямо сейчас. Я смотрю по сторонам и наблюдаю то, что окружает меня в данный конкретный момент: вижу и оставляю позади.
Я стараюсь, я очень сильно стараюсь не вспоминать и не запоминать.
У меня почти всегда получается…
Влажная дорога мне нравится больше, чем сухая – теперь она выглядит так, словно с неё только вчера съехал последний каток. Да и разделительные линии тоже словно с иголочки: ни одного следа шин, ни одной потёртости, тускло поблёскивают в лучах выглянувшего солнца. Наверное, краска специальная, со световозвращающими добавками, чтобы светилась ночью под фарами.
Я поднял глаза на домишки, что выстроились вдоль дороги. Первый – полная развалюха. Сложен из тёмно-серого, местами почерневшего кругляка, присел на один угол, потеряв при этом пару окон, дверь каким-то чудом не упала – висит на нижней петле, нависнув над низким крыльцом. К дому прислонился дощатый сарай, выглядящий совсем уж жалко. Кажется, плюнь на него, и он рассыпется. Забор, которому опереться было не на что, завалился и почти спрятался в высокой траве. Весь десяток соседних домов выглядит плюс-минус так же, за исключением двух: один пережил пожар, но при этом не сгорел дотла (наверное, вовремя случился ливень) и теперь представляет из себя огромный уголёк, а второй, стоящий на отшибе дальше по дороге, как будто бы даже за границей деревушки, наоборот, мог бы претендовать на статус жилого. Он, словно понимая своё отличие от одряхлевших собратьев и стыдясь этого, ещё и спрятался среди деревьев.
«Соколки». Ржавая синяя табличка всё ещё способна донести до одинокого путника название бывшей деревушки. Хотя кому это интересно? Уж точно не мне.
Я побрёл дальше, мимо домов и одичавших садов, заросших борщевиком огородов, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Деревушка кончилась. Теперь передо мной только чёрная полоса асфальта и поле, скорее всего, когда-то подсолнуховое, с кустами и мелкими деревцами, торчащими тут и там.
Бесконечная дорога, позволяющая мне просто идти вперёд и ни о чём не думать.
День открытых дверей
Три года я не выходил из своей квартиры. Наверное, три года. Сидел на диване, смотря в чёрный провал телевизора, и вспоминал, как же здорово мне жилось прежде. Как не здорово жилось, вспоминал тоже, но грустно от этого не становилось. Такая уж она, жизнь обычного, ничем не примечательного гражданина – горизонт застилает неохватное облако бытовухи, из которого периодически выныривают проблемы разной степени сложности и долгожданные приятности. Это была настоящая жизнь, пусть сероватая, но такая… живая.
Единственное, о чём я не думал, так это о том, почему всё стало так, как стало. Хотя нет, вру, ещё не думал о том, как всё станет потом.
Несколько раз в день я вставал с дивана и бродил по дому. Из гостиной в кухню, из кухни в спальню, из спальной в гостиную. Подходил к окнам и смотрел на улицу часами напролёт, выглядывая из-за занавесок. Наблюдал, как двор зарастает травой, как покрываются пылью и птичьим помётом припаркованные машины, как сугробы снега заметают дом до окон первого этажа, как они оседают, растекаясь ручьями, как дорогу застилает ковёр из жёлто-чёрных листьев.
Людей не было. Живых. Прямо под окнами стоял «Караван» с распахнутой дверью и уткнувшийся в него белый «Фокус», рядом с которыми было набросано много костей. Соседи.
Я видел, как их тела медленно, но верно исчезали. К ним слеталось вороньё, которое, в свою очередь, прогоняли стаи собак, собак сменяли крысы… И вот на земле остались лежать лишь кости.
Когда-нибудь, наверное, не останется и их.
Закончилась очередная зима, растаял снег, дожди смыли с окон слой пыли, но те всё равно решительно не пропускали солнечный свет.
Помню, в тот день я наконец отдёрнул шторы, опёрся руками о подоконник и почти прижался носом к стеклу и простоял так, пока не стемнело. Потом повернул голову и посмотрел на стену, где на обоях я отмечал каждый проведённый здесь день. Одна чёрточка – один день. Несколько первых рядов были нарисованы маркером, следующие ручкой, карандашами разных цветов, ближе к концу обои были просто процарапаны. Первое время я придавал этому действу какой-то смысл, потом продолжал по инерции, ну и ещё для того, чтобы делать хоть что-то.
Окинув взглядом огромное количество разнокалиберных меток, я завис на минуту-другую, а потом пошёл к входной двери, со скрипом повернул барашки двух замков и, распахнув её, сразу же перешагнул порог. Нельзя было давать себе шанс и время передумать. На площадке оказалось тихо, темно и пусто. Собственно, как и ожидалось. Пахло… Я втянул носом воздух и ничего не почувствовал. Ничем не пахло.
Я перегнулся через порог, подтянул ботинки, обулся, дотянулся до вешалки, подцепил ветровку, накинул её, развернулся, шагнул и прикрыл дверь.
Всё. Обратно я не вернусь. Впереди новый неизведанный мир. Скорее всего, отвратительный до безобразия. По крайне мере, если судить по состоянию двора моего дома.
Лифт, само собой, не работал, так что я пошёл по лестнице. На втором этаже наткнулся на высохшее тело соседа из пятнадцатой квартиры, Ивана (узнал его по остаткам фланелевой рубашки в чёрно-белую клетку, которую он носил и зимой, и летом), аккуратно переступил и пошёл дальше. Дверь подъезда была прикрыта, оставалась лишь щель, слишком узкая даже для крыс. После моего толчка дверь с протяжным стоном открылась, и я в первый раз за три года оказался на свежем воздухе. Принюхался. Отличий от подъездной атмосферы не обнаружил. Значит, обоняние моё, по неизвестным причинам, отказало.
Наверное, было не самым умным выйти из дома ночью, но тогда я об этом не задумывался.
Да и кого мне было бояться? Не-ко-го.
Я не стал красться под окнами, прижимаясь к стене, пригибаться, выглядывать из-за угла – вышел на тротуар и двинулся по самой его середине, ступая по толстому слою листьев. Завернув за угол, я остановился.
Три года я наблюдал только свой двор, тихий и спокойный, и вот наконец увидел, во что превратился весь остальной город. Не могу сказать, чего я ожидал, наверное, была глупая надежда на лучшее, правда, непонятно на какое…
Даже на первый взгляд город был похож на труп, довольно долго пролежавший на открытом воздухе – посеревший, покрытый язвами, разлагающийся и уже местами обглоданный. «Панельки» с кляксами чёрных и грязно-серых окон застыли вдоль широкого проспекта. Прямо напротив башня в шестнадцать этажей почти полностью выгорела и торчала громадным обугленным столбом, окружённая буграми сгоревших же машин. Газоны заросли бурьяном, кусты расползлись в стороны и захватили тротуары. Машин на дорогах не очень много, они, словно болотные кочки, торчали из асфальта, некоторые с распахнутыми дверями, и внутри них можно было разглядеть скомканные силуэты бывших хозяев. На остановке замерла пара автобусов с открытыми дверями, словно готовых принять пассажиров. То тут, тот там валялись кости вперемешку с мусором – асфальт не земля, он не позволит спрятать останки живого и неживого ещё очень долго.
Хорошо, что я вышел ночью, и тусклый лунный свет не позволил мне увидеть город во всех подробностях. Так, лишь дал понять, что чудес не ожидается.
Мне надо было покинуть город до наступления утра. Не потому, что я спешил, или у меня была какая-то цель, наверное, я просто не хотел увидеть его труп при свете дня.
До выхода из города идти было около двух часов, я вполне успевал к рассвету.
Я вышел на проспект и побрёл прямо, благо он как раз вливался в федеральную трассу, и сворачивать никуда не надо было. По сторонам старался не смотреть.
Появившиеся из-за очередного осевшего на землю грузовика несколько крупных собак стали для меня неожиданностью. Они не лаяли, не рычали, разошлись широким полукругом и стали приближаться. Вожаком, похоже, был здоровенный ротвейлер, не чистый, слишком лохматый, на полкорпуса опередивший остальных. Я остановился. Никогда на сталкивался со стаями, только знал, что нельзя показывать страх, нельзя смотреть в глаза, нельзя первым проявлять агрессию, нельзя поворачиваться спиной, убегать… А вот что нужно делать, не знал. Как не дать себя сожрать? В том, что собаки не поиграться собрались, можно было не сомневаться – хвостами не виляли, беззвучно скалились, показывая жёлтые клыки.
Вожак подошёл чуть ближе и, потянув носом воздух, глухо зарычал. Я уже приготовился отбиваться, подумав, что это был сигнал к атаке, но он мотнул лобастой головой, проскулил, словно обманутый в лучших чувствах, развернулся и потрусил обратно за грузовик. Остальные псы тут же последовали его примеру.