Константин Демченко – Запах моря, крики чаек (страница 4)

Зайду с другого конца. Точнее, посмотрю на сей экзистенциальный вопрос немного с другого ракурса. Жить значит мыслить. Vivĕre est cogitāre. Раз я мыслю, то живу. Именно живу, а не существую. Оставляю след в ноосфере, а не просто перерабатываю кислород в углекислый газ.

Гм… Я наклонился к зеркалу совсем близко, почти уткнувшись в него кончиком носа, и сильно выдохнул. Не запотело. Значит, я и кислород не перерабатываю…

Что дальше? Что толку, что мысли всё ещё рождаются внутри моей черепной коробки? Что мне с ними делать?

Нет ответов. Ни на один из этих вопросов у меня ответов нет. Подозреваю, что попробуй я сформулировать ещё парочку или пару десятков, то итог был бы тот же.

Но есть понимание, что делать. Существовать. Правильно, не жить, а быть. Нахрен мысли. Вопросы – туда же. Пойду, куда глаза глядят, навстречу восходу. Или закату. Вообще без разницы…

Нет, есть, конечно, крайний вариант – позвать старуху с косой и отправиться «в ту страну, где тишь и благодать». Но, во-первых, не уверен, что страна такая существует (хотя, плевать), а во-вторых, не уверен, что старуха эта не покинула этот мир вместе со всеми своими клиентами. Если отбросить метафоры и выражаться прямо, то сомневаюсь, что у меня получится умереть. Ведь физиологически я уже мёртв. Три года не ел, не пил, не спал. Как выяснилось, даже не дышал.

Вот как такому, как я, подохнуть? Что-нибудь безобидное типа выпить яду или хапнуть горсть таблеток, перерезать вены в ванной? Я был бы оптимистом, если бы попробовал. А вот более действенные способы, я, честно говоря, применять просто боюсь. Вот выстрелишь себе в голову или в сердце, а потом будешь бродить с дыркой – неэстетично и наверняка неудобно. Или сбросишься с высотки и останешься лежать на асфальте, не способный даже ползти, но зато способный «cogitāre»… А если это навечно? Что, если я в таком состоянии смогу просуществовать, пока на меня не упадёт астероид или не сожрет какая-нибудь дошедшая до ручки с голодухи зверюга? Нет, такие вещи нельзя оставлять на волю случаю.

Да и вообще, как-то не лежит к такому концу моё остановившееся сердце. Наверное, воспитание виновато.

Я приложил пальцы к запястью. Действительно, остановившееся…

Так что, просто пойду по дороге, и будь, что будет. Может, чего и найду. Встречу такую же, как я, красотку, с чудными белыми глазками и милыми складочками на щеках и шее, поселимся с ней в симпатичном домике с панорамными окнами и видом на речку и будем жить-поживать, не обременённые никакими материальными потребностями. Благо, все домики сейчас свободные, живи – не хочу. Тёплыми летними вечерами будем сидеть на веранде на креслах-качалках и наблюдать, как красное солнце тонет в тёмной воде, как носятся стрекозы в умытом свежим дождиком воздухе, как прыгают по опушке осмелевшие зайцы. А зимой будем разжигать камин и смотреть на пламя, играть в слова, читать поэтов серебряного века и классику мировой литературы, на которую не могли найти времени, пока могли дышать, будем выходить на улицу и стоять под огромными пушистыми снежинками, ложащимися на выставленные ладони и даже не думающими таять, будем нырять в бесконечную черноту усыпанного звёздами неба.

И всё это без малейшей надежды на окончание или хотя бы какое-никакое развитие. Как бы не захотелось пересмотреть свои взгляды на добровольный уход из жизни, то есть из существования…

А что, если я встречу не подобного себе мертвяка? Что, если я не последний выживший? Ладно, почти выживший. Что, если я найду настоящих выживших, пьющих, едящих и дышащих? Что тогда? Боюсь, тогда существовать станет и вовсе невыносимо. Передо мной будут сновать туда-сюда розовощёкие, улыбающиеся, упитанные человеки, будут любить друг друга, рожать детей, строить планы на будущее, а я буду смотреть на них и завидовать. Причём, скорее всего, буду смотреть издалека, не подходя на расстояние выстрела, ведь для них я буду трупом, зомби из «Ходячих мертвецов». А даже если я вдруг умудрюсь подойти достаточно близко, чтобы рассказать, какой я на самом на деле хороший, что я внутри белый и пушистый, то меня сочтут слишком умным зомби и постараются лишить головы как можно скорее, вне очереди, а потом ещё и тело сожгут от греха подальше…

Корёжит меня не по-детски. Даром, что мёртв.

Страшно. Просто охренеть, как страшно.

Мёртв, мёртв, мёртв, мёртв… Зомби, блин.

Планов понастроил…А сам даже руки не могу от раковины отцепить – страшно.

Но не стоять же тут, пока не рассыплюсь в пыль.

Я медленно выпрямился, закрыл глаза – просто отвести их в сторону не получалось, повернул корпус, оторвав руки от раковины, и сделал пару шагов вперёд, чуть не падая, не чувствуя ног… В голову пришло, что я их не чувствую уже три года, просто успешно игнорирую этот факт. Так же, как и руки, и всё остальное тело…

Открыл глаза.

Я стоял на пороге торгового зала заправки. Уютного и нетронутого внешним миром.

Быстро как мог, стараясь не смотреть на забитые товарами полки, я пошёл к выходу, открыл первую дверь, опустил стопор, вторую тоже нараспашку, стопор в асфальт, и пошёл, не оборачиваясь, к трассе.

Впереди меня ждёт… Хрен там, ничего меня впереди не ждёт. Но и позади меня тоже ничего ждать не будет. Ветер скинет с полок чипсы, зверьё распотрошит упаковки, дождь зальёт заправку водой, её заметёт снегом, и она станет полноправной частичкой нового мира, без компромиссов и иллюзий.

Здравствуйте

Я прошёл Соколки насквозь и обернулся, дойдя до таблички с названием. Ещё раз обежал взглядом покосившиеся облезлые дома, провалы окон, поваленные заборы. И подумал, что смотреть на эту деревню гораздо приятнее, чем на родной город, несмотря на почти одинаковые запустение и разруху. Эту деревушку забросили уже много лет назад, а значит, её убил естественный ход времени, пусть и безжалостный, а не катастрофа, не трагедия.

Постояв какое-то время, я отвернулся и пошёл дальше, по чёрному полотну асфальтовой дороги. По сторонам уже не смотрю, уже зацепился взглядом за горизонт, но тут тихий, еле слышный звук, откуда-то справа заставил меня повернуть голову.

Дом, тот самый, единственный выглядевший жилым. А я про него уже успел забыть и так бы и прошёл мимо, не напомни он о себе. Хотя, что мне в этом доме? Жить-то я здесь в любом случае на останусь…

Снова какой-то шорох, тихий скрип. Обычные звуки старого дома? Мыши шныряют в поисках ещё не съеденного?

Хотя мыши вряд ли – не настолько острый у меня слух, чтобы услышать их за пару десятков метров. Наверное, кто-нибудь покрупнее. В любом случае, в доме хозяйничает кто-нибудь шерстяной и хвостатый, ничего более интересного там быть не может.

Ведь не может?

Я сошёл с дороги и ступил на посыпанную мелкими камешками тропинку, ведущую к чуть приоткрытой калитке. Она громко скрипнула, когда я распахнул её настежь.

Вблизи дом, что не удивительно, показался уже не таким добротным, как издалека. Краска на стенах потрескалась, а местами даже облетела, крыша потеряла несколько черепиц, дверь кривовата, как и почти чёрные потрескавшиеся ступеньки на невысоком крыльце. Тропинка превратилась в добротную дорожку, выложенную бетонной плиткой, которая, скорее всего, когда-то выполняла эту же функцию в детском саду ближайшего города. Собственно, моего города. Двор вообще выглядит довольно добротно: никакого тебе вишнёвого беспредела и смородиновых джунглей. Кусты стоят ровными рядами вдоль забора, на равном расстоянии торчат молодые яблони и груши со следами побелки на тонких стволах, в дальнем конце развалилась облепиха, и только из-за дома выглядывают кроны деревьев постарше. Конечно, тут и там уже проклюнулись и потянулись вверх побеги тех же яблонь, сорняки уже повылазили и берут дорожку в окружение, и когда-нибудь, скоро, этот сад уже ничем не будет отличаться от всех остальных. Но здесь всё ещё чувствуется рука доброго хозяина, который до самого конца подстригал, рвал и полол. Возможно, он даже прожил дольше, чем остальные, совсем немного, полгода-год, не дождавшись меня.

А на то, чтобы поддерживать в порядке дом, у него, наверное, не оставалось ни сил, ни средств – одинокий старик, доживавший свой век на окраине уже мёртвой деревни. Или старушка, чьи дети уехали в город и там и пропали, приезжая раз в пятилетку.

Тихо.

Ни скрипа, ни стука.

Может, показалось?

Просто развернуться и уйти – глупо. Не заходить, чтобы не попасть в ситуацию среднего американского ужастика – тоже. Что плохого может ждать в мёртвом доме мёртвого человека? Только зеркало.

Я наступил на первую ступеньку, протяжно скрипнувшую, на вторую, поддержавшую соседку низким стоном, на третью, прошёлся по слегка прогибающимся доскам крыльца, оставляя за собой след из скрипов разной тональности и долготы, чуть задержался у двери, потянул её на себя.

Не заперто.

Крошечная прихожая. На полу небольшой коврик с затёртой надписью «welcome» и грязно-жёлтым смайликом с почти растворившейся улыбкой. И справа, и слева свалена разнокалиберная обувь – от девчоночьих босоножек до резиновых сапог какого-то невероятного размера. Туфли, сандалии, мокасины, женские ботфорты, сланцы… Всё это просто не может принадлежать кому-то одному. Да даже для семьи из четырёх человек этой кучи было бы слишком.