Константин Демченко – Запах моря, крики чаек (страница 3)
Мне очень захотелось попасть туда, в пустой полутёмный зал, словно вырезанный из потока событий многолетней давности и законсервированный, захотелось почувствовать себя человеком из прошлого – когда порядок был нормой, а высохшие горы мусора вперемешку с обгрызенными костями можно было увидеть только в фильмах. Ну или, в крайнем случае, в документалке про какую-нибудь африканскую страну, упорно борющуюся за торжество демократии.
Я толкнул дверь, ни на что не надеясь, потому что такое место просто обязано было быть запертым. Дверь, и правда, не открылась. Чудес не бывает. Я осмотрелся в поисках чего-нибудь тяжёлого – монтировки, кирпича, просто камня, вспомнил, что у служебного входа была железная урна, не прикрученная к полу, – я её задел и немного сдвинул, сделал пару шагов и остановился. Нет, нельзя. Если дверь разбить, засыпать хрустящими осколками пол, то это место потеряет свой сакральный смысл. И я сам, своими собственными руками, превращу его из прекрасного осколка прошлого в вонючий кусок самого что ни на есть настоящего.
Я обернулся и с тоской посмотрел на обычные пластиковые двери, которые при желании можно было бы выбить хорошим пинком, вдруг превратившиеся в неприступные крепостные ворота.
Уже приготовился пожалеть себя, произнести что-нибудь этакое, пафосное и полное вселенской скорби, но взгляд наткнулся на наклейку рядом с ручкой: «На себя». Тут же вспомнил, сколько раз ещё в прежней жизни я вот так подходил к дверям и, смотря на подобные наклейки, сначала делал наоборот, то есть толкал, когда было написано «на себя», и тянул, когда видел «от себя». Стало даже немного стыдно – возможно, я единственный разумный на многие километры в округе и прокалываюсь на таких мелочах.
Хотя, может, рано я себя корю, а дверь всё-таки заперта…
Я вернулся и потянул за ручку. Дверь, оказав совсем лёгкое, только для виду, сопротивление, поддалась и распахнулась, еле слышно скрипнув петлями. Я зашёл в тамбур, аккуратно прикрыл внешнюю дверь и, сверившись с наклейкой, потянул на себя вторую, ведущую в святая святых.
Перешагнув порог, я остановился и потянул носом воздух. Конечно, я ничего не почувствовал. Но я подумал, что пахнуть должно только пылью и пустотой. Подумал и безоговорочно себе поверил. Ни тебе вони испорченной еды, ни плесени, ни застарелых ароматов сгоревшего пластика. На невысоких стеллажах в центре зала лежали нетронутые упаковки чипсов и сухариков, стояли бутылки с водой и разноцветными лимонадами. Вдоль стен на полках была всякая автомобильная всячина – канистры с маслом и тосолом, инструменты, щётки, лампочки, тряпки.
И всё это богатство стояло нетронутым, словно это была не стеклянная заправка у трассы, а запечатанный бункер выживальщика где-то в глухомани, в тайге, так и не дождавшийся своего хозяина.
Я прошёл между стеллажей, аккуратно дотрагиваясь до пакетиков и коробочек, проводя пальцами по пыльным полкам, подошёл к прилавку. Коснулся кончиками пальцев аккуратно развешенных упаковок батареек и разномастных «вонючек», повернулся и увидел кофейный аппарат внушительных размеров, от которого, как мне почудилось, даже немного тянуло запахом натурального кофе. Я шагнул к нему, открыл крышку контейнера и почти уткнулся носом в горку слишком тёмных зёрен, отчаянно пытаясь услышать чуть горьковатый аромат. Тщетно. Хотя, даже если бы обоняние меня не подвело, эти зёрна всё равно бы уже не пахли – прошли уже все сроки.
Я повернул голову и увидел ещё одно чудо: стойку с мягкими игрушками, до сих пор не попадавшую в поле моего зрения. Симпатичные зайчики, мишки, котики и другие зверушки серьёзно смотрели на меня огромными разноцветными пластиковыми глазищами и будто спрашивали, когда уже их заберут туда, где их настоящее место – в уютные детские комнаты, к розовощёким смеющимся карапузам, которые их обнимут и уснут крепким сном…
Где-то внутри защемило, меня повело, я даже чуть не упал, в последний момент опёршись рукой о кофемашину. Замер, резко перевёл взгляд вверх, так чтобы не видеть больше плюшевую братию, и встретился взглядом с человеком – страшно худым, со впавшими щеками, лысым, кожа вся в морщинах и складках, неприятно бледная, нездоровая, но хуже всего глаза – блёклые, словно выцветшие, еле видные зрачки почти сливались с когда-то цветной радужкой, утонувшей в мутном белке.
Я отшатнулся, снова чуть не споткнувшись. Человек дёрнулся назад.
Я застыл на месте. Он тоже.
Я стоял без движения какое-то время и смотрел прямо в его глаза.
А он в мои.
Поднял ладони перед лицом, заметив, что человек напротив повторил за мной, и внимательно осмотрел их, отмечая ту же бледность кожи и складки, что обнаружил у незнакомца.
Незнакомца?…
Я попробовал ещё раз всмотреться в лицо напротив, но, как только я начал узнавать его, взгляд тут же рванулся в сторону, остановившись на безобидной чёрно-жёлтой упаковке чипсов.
Похоже, у меня нет ни малейшего желания познакомиться с ним поближе.
Внутри меня начали бороться двое. Один убеждал забить и забыть, походить между полок, пощупать всё, распечатать и понюхать, может, попробовать, вспомнить, каковы все эти вредные штучки на вкус, может, даже зависнуть здесь на денёк-другой, а потом продолжить путь уже с пониманием, что есть места, не тронутые тоскливым настоящим, что в них могут быть нормальные люди, такие же, как я… Но второй кривился в ответ, словно куснув лимона, и отвечал, что нельзя забить на плавающее под потолком лицо – зеркало висело на стене на самом верху под наклоном, что покрытые пылью полки – не кусочек прошлого, а издёвка, что попробовать вкусняшки может не получиться – у меня уже три года ни крошки во рту не было, что, возможно, такие же люди, как я, – уже не совсем люди. Или совсем не люди.
Мне тогда подумалось, что, может быть, я не слишком сильно отличаюсь от того дядьки, обнимавшего фонарный столб, или доктора у «скорой», просто у меня диапазон активности пошире. Вот сейчас выйду с заправки и побреду обратно в город, вернусь в квартиру, просижу там три года и снова пойду сюда, чтобы полюбоваться на запечатанные пачки чипсов.
Пока внутри моей головы один я пытался уложить на лопатки меня второго, бесцельно бегающий по всему помещению взгляд наткнулся на буквы «WC», и ноги сами по себе пошли к закрытой двери, а руки сами её открыли.
Внутри было темновато – окон, понятно, в туалете не было, но белая раковина выделялась ярким пятном на фоне тёмно-серой плитки, а зеркало над раковиной отражало проникший в помещение свет. Ноги подвели меня к раковине и остановились, руки упёрлись в её края, а корпус медленно, словно преодолевая сопротивление, наклонился вперёд, остановившись, когда между головой и мутной, покрытой слоем пыли поверхностью, осталось не больше ладони.
Оба спорщика замолчали и уставились на открывшееся зрелище. Первый – понимая, что придерживаться принятой стратегии в споре уже невозможно, а второй – осознавая, что быть правым не всегда хорошо, что иногда было бы очень приятно ошибаться.
Из зеркала на меня смотрел тот самый человек из торгового зала – бледный, сморщенный, страшный. Вблизи было ещё хуже. Сразу на ум пришли кадры из разных ужастиков, где по обезлюдившим городам бродили кучи зомби. Очень похожий на них персонаж. Получше, конечно, ближе к человеку, чем к застарелому трупу, горло не порвано, рот не измазан в крови, кожа не висит лоскутами… Но всё же. Особенно неприятно смотреть на такое, когда понимаешь, что это, уже без вариантов, ты.
Лицо я изучал не слишком долго – чего там смотреть, и так всё ясно. В конце концов, есть болезни, после которых люди выглядят намного хуже.
А вот на глазах я застрял.
Зеркало души.
Но только не те, что отражались в зеркале настоящем. Ни интеллекта, ни чувства, ни тем более души. Ничего в них не было. Мутная белёсая взвесь, в которой зрачок-то еле проглядывался.
Мысли и образы то метались под хрупкой лобной костью испуганными мышками, то ползали улитками, то взрывались ядерными бомбами, то замерзали хрустальными торосами.
Но ведь я живой. Живой ведь? Я думаю, чувствую, вспоминаю, мечтаю… Cōgitō ergō sum. Вроде, очень даже подходит к моему случаю. Мыслю, следовательно, существую… Но раковина, которую я изо всех сил сжимаю руками, тоже существует, и кафель, и пыль под ногами, и упаковки с просроченными чипсами. Ну ладно, тут я перегнул палку, вещи пусть и существуют, но не мыслят. Тогда тот бедолага в городе, что без остановки ходит вокруг автобуса и сидит на скамейке, многозначительно смотря в никуда, наверное, ожидая свой маршрут? Он существует? Существует. Но вряд ли мыслит. А если мыслит? Это же ещё хуже – понимать, во что ты превратился… Стучать цветными ногтями по рулю и знать, что рядом с тобой в детском кресле остатки твоего ребёнка, помнить, что с ним произошло… Лучше уж считать, что разум их мёртв… Вот псины, что хотели мной закусить, но передумали, явно какими-никакими когнитивными способностями обладали. Хотя… Подошли, понюхали, поняли, что моё неживое тельце к правильному питанию не относится никаким боком, даже со скидкой на окружающую обстановку, и развернулись. Чистые инстинкты, ни грамма мысли, ни капли эмпатии. Чёрт, я уже запутался, что сам себе хотел доказать… Наверное, что существование не равно жизни. А зачем я себе это доказываю? Мне недостаточно хреново?