Константин Черкасов – «Поезд уходит без свистка. Сапсан в ад» (страница 5)
— Это... — прошептал Сергей. — Это Алина. Она пришла на день рождения дочери.
— Я знаю, — сказал Темптер тихо. — Я все знаю. И эта карта — ваша. Вы проиграли, Сергей Александрович.
Сергей поднял глаза. Темптер сидел, сложив руки на столе, и улыбался. В улыбке не было злорадства. Только понимание.
— Вы не называли правил, — произнес Сергей. — Вы сказали, что угадаете карту. Но вы не угадали. Вы просто показали мне ее.
— Я и не должен был угадывать, — ответил Темптер. — Правила были простые: вы выбираете карту, и мы смотрим, что на ней. А на ней — ваше воспоминание. Теперь оно мое.
Сергей посмотрел на свою руку. Карта исчезла. И вместе с ней — часть памяти. Он пытался вспомнить лицо той женщины. Алины. Как она улыбалась. Как она говорила. Но в голове была только дымка. Белый шум. Пустота.
— Что вы сделали? — спросил он, и голос сорвался.
— Забрал у вас боль, — мягко ответил Темптер. — Вы же хотели забыть. Вот я и помог. Немного. Только этот кусочек. Теперь вы не будете мучиться воспоминаниями о ней. Она перестала быть вашей. Она просто... ушла. Вы чувствуете облегчение?
Сергей прислушался к себе. В груди было пусто. Не та звонкая пустота, которая появилась после слез, а другая — глухая, ватная. Он пытался вызвать в памяти лицо Алины, но видел только размытое пятно, как на старой фотографии, которую залили водой. Она была. И ее нет.
— Это... неправильно, — сказал он. — Я должен помнить. Я должен...
— Зачем? — перебил Темптер. — Чтобы страдать? Чтобы ненавидеть себя? Это бесполезно, Сергей Александрович. Боль не делает людей лучше. Она делает их слабее. Я предлагаю вам избавиться от боли. По кусочку. По карте. У вас там еще много. Можете играть со мной до самого конца пути. И когда мы приедем, у вас не останется ни одного тяжелого воспоминания. Вы будете чистым, как ребенок. Вы этого хотите?
Сергей молчал. Смотрел на колоду, лежащую на столике. Карты манили. От них исходил теплый, уютный свет, обещающий покой, забвение, свободу. Всего одна игра. Одна карта. И снова пустота, тишина, никакой боли.
— Что я должен сделать? — спросил он.
Темптер улыбнулся. Взял колоду и начал тасовать снова. Карты шуршали, как сухие листья.
— Просто выберите. Потом еще одну. И еще. А когда колода кончится, вы будете свободны. Обещаю.
Рука Сергея потянулась к картам. Пальцы коснулись шершавой поверхности, и в этот момент за стенкой купе раздался звонкий детский смех. Мальчики. Трое. Они смеялись, галдели, перекрикивали друг друга. И в этом смехе было столько жизни, столько настоящего, невыдуманного счастья, что Сергей замер.
Он посмотрел на свои пальцы, сжимающие колоду. На черные рубашки с серебряной каймой. На холодные глаза Темптера, которые стали чуть шире, чуть внимательнее.
— Я не буду, — сказал Сергей. Отпустил карты. Те упали на столик, рассыпавшись веером, и в этом веере снова мелькнули лица. Алина. Девочка с бантом. Мальчик в кепке. Все они смотрели на него, и в их глазах не было укора.
— Не буду, — повторил он тверже.
— Жаль, — сказал он. — Такая интересная игра могла бы получиться. Но я понимаю. Вам нужно время. Не хотите сейчас — придете позже. Дверь всегда открыта. Я в третьем купе. Только стукните.
Он встал, поправил пиджак, надвинул шляпу на глаза. В дверях обернулся.
— Знаете, Сергей Александрович, — сказал он, — вы первый, кто отказался. За все время. И знаете, что я вам скажу? Это ничего не меняет. Абсолютно ничего. Вы все равно вспомните все. В конце. Там, где нет игры. И не будет карт.
Он вышел. Дверь закрылась, но Сергей слышал его шаги в коридоре — легкие, почти неслышные. Шаги затихли. И снова остался только гул колес. И стук.
Сергей посмотрел на столик. Колода исчезла. Только стаканы, остывший чай и пустая пиала. И в этой пустоте, на самом дне пиалы, лежал маленький кусочек кожи. Светло-розовый, мягкий, с тонкими порами. Он взял его в руки и понял — это кожа женщины по имени Алина. Она осталась. А воспоминание ушло.
Он сжал кусочек в кулаке и заплакал снова. Но слез почти не было — только судорога в горле и жгучая пустота в груди. Поезд летел в никуда. И остановки не предвиделось.
Глава 5. Окна поезда
Кусочек кожи лежал на ладони — маленький, почти невесомый, с едва заметным рисунком пор. Сергей смотрел на него и не мог оторваться. Розоватый оттенок, мягкость на ощупь, тепло, которого не должно было быть в мертвой ткани. Он поднес ладонь к лицу, вдохнул. Запах — дубильный, с легкой кислинкой, как у хорошо выделанной замши. Свой запах. Пальцы сжались, и кожа смялась, собралась в складки, точно живая. Он положил ее в карман пиджака и отвернулся к окну.
За стеклом уже не было ни лиц, ни марева. Только бесконечная чернота, в которой иногда вспыхивали искры — белые, холодные, похожие на снежинки, летящие в обратную сторону. Поезд мчался по пустоте, не оставляя следов, и казалось, что состав парит над пропастью, в которой нет ни дна, ни края. Гул колес изменился — стал выше, напряженнее, как струна, натянутая до предела. Сергей прижался лбом к стеклу. Лоб обожгло холодом. Холод проник в череп, застыл где-то в глубине, и от этого мысли сделались ясными, как лед.
Он попытался вспомнить Алину. Женщину с карты. Темные волосы, карие глаза, улыбка. Как она зашла в магазин. Как взяла колбасу. Как упала. Он помнил это все — факты, последовательность, хронологию. Но не помнил ее лица. Только размытое пятно, как на негативе, который долго держали на свету. Он помнил, что она была красивой. Но не помнил, что именно делало ее красивой. Пустота. Гладкая, ровная пустота, без шероховатостей.
Сергей закрыл глаза. И сразу же — вспышка.
Он стоял у станка. В подвале. Лампочка раскалилась добела, и от нее шел жар — нестерпимый, сухой. Руки в перчатках, мокрых от крови. На столе — тело. Девочка. С бантом. Он знал ее имя, но оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Где-то сверху доносился звонок телефона. Он не отвечал. Он резал. Скальпель входил в кожу легко, с тихим свистом, и она расступалась, как масло, обнажая мышцы — розовые, с белыми прожилками жира. Пахло железом и сладостью. Он сосредоточенно работал, не глядя на лицо. Не глядя на глаза. Только на кожу. Только на швы. Кожа была ровной, чистой, без рубцов. Идеальной. Из такой кожи можно было сделать что угодно. Барсетку. Обложку для паспорта. Ремешок для часов. Он выбирал ремешок. Аккуратно вырезал полосу нужной ширины, обработал края, нанес крем. А потом — звук. Звонок телефона. Он поднял трубку, и голос жены сказал: «Сережа, когда ты будешь? У нас гости. Твоя мама приехала». Он ответил: «Я скоро. Еще полчаса». И посмотрел на то, что осталось от девочки. Осталось немного. Мясо. Кости. Он завернул все в пленку и убрал в холодильник. Завтра будет фарш. С перцем. С мускатным орехом.
Сергей открыл глаза. Лоб мокрый от пота. Стекло запотело, и на влажной поверхности проступил отпечаток его лба — странный, неестественно четкий, будто вырезанный резцом. Он вытер ладонью. Отпечаток исчез. Но внутри, в груди, осталась дрожь — мелкая, противная, как озноб перед болезнью.
За стенкой снова послышались голоса. Те же мальчики. Они о чем-то спорили, перебивая друг друга, потом смеялись. Сергей сглотнул. Ком в горле, твердый, колючий, мешал дышать. Он встал и вышел в коридор. Ноги несли его сами — к тамбуру, к окну, к тому самому матовому стеклу, за которым он видел свое отражение. Но сейчас стекло было чистым, прозрачным, и за ним открывался не пейзаж — а комната. Маленькая, уютная, с занавесками в цветочек и столом, накрытым к ужину. На столе — супница, тарелки, ложки. За столом сидела женщина. Сергей замер. Это была его мать. Та, которую он не видел двадцать лет, с тех пор как она умерла. Она сидела с прямой спиной, в своем любимом платье с мелкими белыми горошинами, и разливала суп по тарелкам. Рядом — пустой стул. Ее руки двигались привычно, спокойно, будто она ждала кого-то. И Сергей понял: она ждет его. Сейчас она поднимет голову, увидит его в окне, улыбнется и скажет: «Сережа, садись, суп остывает».
Но она не подняла головы. Она продолжала наливать суп в тарелку, и пар струился над ложкой, таял в воздухе. А потом изображение начало меркнуть, как гаснущий кинескоп, и на месте кухни снова появилась чернота. Только голос матери остался. Тихий, отдаленный, как эхо в горах. «Сережа, почему ты не пришел? Мы так ждали».
Сергей отшатнулся от стекла. Ударился спиной о стену, сполз по ней, сел на пол тамбура. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он сжал голову руками, вцепился пальцами в волосы, дернул сильно, до боли. Боль помогла. Она отрезвила, привела в чувство. И в голове зазвучал голос проводницы: «Не смотри в окно, Сереженька. Не надо смотреть».
— А что мне еще делать? — прошептал он в пустоту. — Что мне еще делать, если везде — я?
Ответа не было. Только гул колес, который вдруг стал тише, а потом и вовсе затих. Поезд замедлялся. Сергей поднялся, прижался лицом к стеклу. Теперь за ним была станция. Не белая, не светлая, а серая, бетонная, с колоннами, обшарпанными до голого камня. На платформе стояли люди. Молодые, старые, мужчины и женщины. Все они держали в руках чемоданы и сумки, и на лицах у всех было одно выражение — ожидание. Они ждали. Смотрели на приближающийся поезд, и в их взглядах не было ни радости, ни страха. Только тихая, покорная надежда. Надежда на то, что этот поезд привезет их туда, куда нужно.