Константин Черкасов – «Поезд уходит без свистка. Сапсан в ад» (страница 7)

— Зачем вы мне это даете? — спросил он. — Вы знаете, кто я. Вы знаете, что я сделал. Зачем помогать?

Михаил посмотрел на него долго, пристально. Глаза его — прозрачные, голубые, с темными ободками радужки — вдруг стали глубже, объемнее, как у человека, который видит не только лицо, но и то, что за ним. Он вздохнул. Откинулся на спинку дивана, и одежда его зашуршала сухо, по-осеннему.

— Расскажу тебе одну историю, — сказал он. — Не про тебя. Про другого. Жил в одном городе пекарь. Самый обычный пекарь. Пек хлеб, булочки, пирожки с повидлом. У него был брат. Младший. Брат тоже хотел печь, но не умел. Тесто у него поднималось плохо, хлеб выходил горьким, покупатели не брали. Он завидовал. Сильно. До ненависти. И однажды младший пришел к старшему и сказал: «Отдай мне рецепт. Тот, который делает твой хлеб самым вкусным. Если не отдашь — я убью тебя». Старший испугался. Он знал, что брат способен на многое. Он отдал рецепт. А младший ушел и испек хлеб по тому рецепту. Но хлеб снова получился горьким. Потому что он клал в него не муку, а зависть. Зависть была его мукой. И все, что он ни делал, было горьким. Даже когда он пытался сделать добро, оно получалось злым. Потому что внутри была только горечь. И он не знал, как от нее избавиться.

Михаил замолчал. Сергей смотрел на него, и слова оседали в груди тяжелыми, горячими камнями.

— Вы хотите сказать, что я — тот младший брат? — спросил он. — Что я завидовал? Чему? Я не завидовал. Я просто делал свою работу.

— Нет, — покачал головой Михаил. — Я не про зависть. Я про то, что внутри была пустота. И он пытался заполнить ее чем-то. Любым. Хлебом, местью, деньгами. Но пустота не заполнялась. Потому что он не знал, чего хочет на самом деле. Он хотел, чтобы его любили. Так же, как любили старшего брата. Но вместо того, чтобы попросить любви, он украл рецепт. И получил горечь.

Он взял мел со стола, покрутил в пальцах, положил обратно.

— У тебя, Сергей, — сказал он тихо, — тоже была пустота. Ты заполнял ее кожей, мясом, запахом. Ты думал, что если сделаешь красивые вещи, если создашь что-то из того, что было живым, — пустота уйдет. Но она осталась. Потому что ты искал не там. Ты искал снаружи. А нужно было внутри.

Сергей сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но боли не было. Только глухое, давящее чувство, которое росло в груди, как опухоль.

— Откуда вы знаете про меня? — спросил он, и голос его сорвался на шепот. — Вы не могли знать. Я никому не говорил. Никто не знает.

Михаил встал. Одежда его зашуршала, и от нее пахнуло сухой травой и пылью. Он подошел к окну, положил ладонь на стекло. За окном, в черноте, вдруг проступил свет — не станция, не платформа, а что-то другое. Большое, белое, пульсирующее, как сердце. Свет исходил ниоткуда и проникал повсюду, заливая вагон мягким сиянием. Сергей зажмурился — так ярко и одновременно нежно было это свечение. Когда он открыл глаза, Михаил стоял у двери.

— Я знаю, потому что я смотрю не на лица, — сказал он. — Я смотрю на души. У каждой души есть свой цвет. У твоей — черный, как битум. Но в середине — искра. Маленькая, еще живая. Ты ее не затушил. Хотя старался. И за это я тебе даю мел. На всякий случай. Если решишь — нарисуй круг. Я приду. Мы поговорим. А пока — ищи правду. Не ту, что в окне. Ту, что внутри. Ты знаешь, как она выглядит. Ты всегда знал. Просто боялся посмотреть.

Михаил вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без щелчка. И в купе снова остался только гул колес и странный, прозрачный свет, который медленно угасал, таял, как утренний туман.

Сергей сидел неподвижно, сжимая в кармане кусочек мела. Там, рядом с лепестком ромашки и кусочком кожи Алины, мел лежал отдельно. Свой. Возможный. Он вытащил его, поднес к глазам. Белый, гладкий, пахнущий известью и пылью. Провел по нему пальцем — на подушечке осталась белая пыльца, чистая, как снег. Он поднес палец к губам, лизнул. Мел был солоноватым, с привкусом земли.

За стенкой снова раздались голоса. Мальчики. Они пели что-то детское, незамысловатое, про дождик и солнышко. Голоса были звонкими, чистыми. Сергей прислушался и впервые за долгое время улыбнулся. Улыбка вышла неуклюжей, мышцы лица затекли от неиспользования. Но она была. Настоящая. Живая.

Он спрятал мел обратно в карман. Посмотрел на окно. За стеклом снова мелькали искры — красные и белые, сливающиеся в сплошную полосу. И в этом мелькании он вдруг увидел не хаос, а порядок. Не случайность, а закон. Поезд мчался вперед, и в этом движении чувствовалась цель. Не его, но он был частью движения. Хотя бы до тех пор, пока не решит — выходить или оставаться.

Глава 7. Исповедь в тамбуре

Сергей вышел в коридор, когда голоса мальчиков стихли. Тишина в вагоне сделалась плотной, осязаемой, как вода в глубоком колодце. Лампочки под потолком мигали — не ритмично, а с перебоями, будто кто-то сжимал провода в кулаке и разжимал. Тени по стенам ползли, меняя очертания, превращаясь то в фигуры, то в предметы, то в ничто.

Он шел к тамбуру — к тому самому окну, за которым видел мать. Почему-то тянуло туда. Не к свету, не к станциям, а к матовому стеклу, к холоду, к пустоте. Шаги по ковровой дорожке были почти беззвучными, и казалось, что он плывет над полом, не касаясь его. Гул колес сменился на низкий, гудящий звук, похожий на работу трансформатора. В этом звуке угадывались обрывки голосов, но разобрать слова было невозможно.

Он остановился у двери тамбура. Толкнул её — поддалась легко, с маслянистым скрипом. Воздух здесь был другим — холодным, колючим, с запахом озона и горелого металла. За окном — чернота. Ни искр, ни огней, ни лиц. Только чернота, плотная, бархатистая, как та, что бывает перед грозой, когда небо наливается свинцом и кажется, что можно коснуться его рукой.

Сергей прижался лбом к стеклу. Холод проник в череп, разлился по лицу, заставил мышцы напрячься. Он закрыл глаза и попытался дышать ровно, как учили когда-то — вдох на четыре счета, выдох на четыре. Но дыхание сбивалось, в груди клокотало, и с каждым выдохом из горла вырывался хрип.

— Сереженька, — раздалось за спиной.

Он вздрогнул, но не обернулся. Голос проводницы был тихим, почти беззвучным, но он слышал его отчетливо, как будто она стояла в сантиметре от уха. Анна подошла ближе. Он почувствовал запах нафталина и полыни, смешанный с холодным железом тамбура. Её руки легли ему на плечи — сухие, жесткие, как кора старого дерева. Пальцы сжались, и сквозь пиджак он ощутил холод, идущий от её ладоней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.