Константин Черкасов – «Поезд уходит без свистка. Сапсан в ад» (страница 6)

Двери открылись с шипением, выпуская внутрь воздух — холодный, влажный, с запахом бетона и старой пыли. Люди вошли в вагон. Медленно, неторопливо, будто у них было много времени. Они проходили мимо Сергея, но никто не смотрел на него. Никто не кивал, не здоровался. Они шли по коридору, и их шаги были беззвучными — словно они ступали не по ковровой дорожке, а по чему-то мягкому, вязкому, что не издавало звука. Сергей проводил их взглядом. Среди них была девушка. Молодая, в легком платье, с распущенными волосами. Она несла в руках букет полевых цветов — ромашки, васильки, что-то желтое, похожее на лютики. И когда она проходила мимо, он узнал ее. Это была та самая Алина. Его жертва. Она шла прямо по коридору, но не оглядывалась. И лицо ее было спокойным, даже счастливым. Будто она шла на свидание.

— Алина! — крикнул Сергей. Голос сорвался, прозвучал хрипло, как карканье. — Алина, постой!

Девушка остановилась. Медленно повернулась. Посмотрела на него. И в ее взгляде не было узнавания. Ни злобы, ни страха, ни прощения. Только пустота. Такая же пустота, как у него в голове после игры с Темптером.

— Вы ко мне? — спросила она. Голос был мягким, приятным, с легкой хрипотцой. — Я вас не знаю.

Она улыбнулась. Но улыбка была не его. Не для него. Она улыбалась кому-то, кого Сергей не видел. И в этой улыбке было столько жизни, столько тепла, что он почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Это я, — сказал он, шагнув к ней. — Это я.… я тот, кто...

Он не договорил. Девушка повернулась и пошла дальше по коридору. Букет полевых цветов колыхался в ее руках, и лепестки ромашек падали на пол, оставляя за ней белую дорожку. Сергей хотел броситься за ней, схватить ее за руку, сказать ей все. Но ноги не слушались. Они приросли к полу. Он стоял и смотрел, как она входит в купе, как дверь за ней закрывается, и как свет из-под двери гаснет, как в комнате, где кто-то выключил лампу.

Он остался один в коридоре. Только гул колес, снова набирающих скорость. И лица за окном. Они появлялись и исчезали, как кадры старого кино. Девочка с бантом. Мальчик в шортах. Молодая женщина с букетом. И среди них — он сам. Его собственное лицо, искаженное гримасой ужаса. Он смотрел на свое отражение в стекле и не понимал, это он снаружи или внутри. Или он вообще везде. В каждом окне. В каждой станции. В каждом пассажире.

— Милый, ты чего тут стоишь?

Голос проводницы. Она стояла за его спиной, в своей черной косынке, сжимая в руках метелку для пыли. Сергей обернулся. Ее лицо было странно мягким, почти ласковым. В глазах — та же жалость, что и в первый раз. От жалости захотелось ударить ее. Ударить и убежать. Но он только покачал головой.

— Я видел ее, — сказал он. — Она вышла. Она прошла мимо меня.

Анна вздохнула. Поправила косынку, провела сухой рукой по лицу, и лицо ее на мгновение изменилось — стало моложе, чище, без морщин. Всего на мгновение. Потом снова вернулась та же старая, побитая женщина.

— Ты не ее видел, Сереженька, — сказала она тихо. — Ты видел ее память. То, что ты забрал. А теперь она живет в поезде. Она едет к своей станции. И ей не нужно твое прощение. Ей вообще ничего от тебя не нужно. Ты для нее чужой. Пустой. Никто.

Она провела метелкой по полу, собирая белые лепестки ромашек. Сергей смотрел на них и не верил своим глазам. Лепестки были настоящими. Они пахли летом, теплом, полем. Он нагнулся и поднял один. Белый, мягкий, с желтой сердцевиной, сохранившей каплю утренней росы. Он спрятал его в карман, рядом с кусочком кожи. И почувствовал, как что-то внутри него начинает меняться. Что-то, чему он не мог дать имени.

— Есть еще станции? — спросил он.

Анна кивнула.

— Много. Еще много. Ты только не смотри в окна, когда они открыты. И не ищи их. Они сами тебя найдут. Все они. Каждый. До последнего.

Она развернулась и ушла, оставляя за собой запах нафталина и полыни. Сергей остался стоять в коридоре. Гул колес снова нарастал, и в этом гуле он слышал свое имя. Но не как проклятие. Как молитву.

Он пошел обратно в купе. Сел. Закрыл глаза. Попытаться не видеть. Но за веками снова была картинка. Подвал. Лампочка. Стол. И она. Та, что прошла мимо с букетом, но не узнала его. И впервые за долгие годы Сергей Александрович понял — он хочет, чтобы его узнали. Чтобы его кто-то вспомнил. Даже если для этого нужно снова пережить все свои грехи. Все до одного. От первой до последней капли крови.

Глава 6. Михаил

Дверь открылась без стука, но шагов Сергей не услышал. Только легкое движение воздуха, колыхнувшее занавеску на окне, и запах — сухой, травяной, как от сена, нагретого солнцем. Он поднял голову. На пороге стоял высокий мужчина в мешковатой одежде из серой, грубой ткани, похожей на дерюгу. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, но глаза — светло-голубые, почти прозрачные — светились изнутри мягким, теплым светом. В руках он держал глиняную кружку, из которой поднимался пар с запахом ромашки и меда.

— Можно? — спросил мужчина. Голос низкий, спокойный, с легкой хрипотцой.

Сергей кивнул. Внутри все сжалось — не от страха, от странного узнавания. Будто он ждал этого человека. Знал, что тот придет. Мужчина вошел, сел напротив, поставил кружку на столик. Движения его были медленными, тяжелыми, как у крестьянина, возвращающегося с поля. От него пахло землей, мятой и еще чем-то неуловимым — чистотой. Не больничной стерильностью, а той, что бывает после сильного дождя, когда воздух становится прозрачным до звона.

— Я Михаил, — представился он, и голос его прозвучал просто, без пафоса, будто он называл имя соседа по лестничной клетке. — Я в третьем купе. Рядом с тем... ну, который в шляпе. Слышал, вы с ним беседовали. Решил зайти. У вас вид уставший.

Сергей смотрел на него и молчал. Слова не шли — горло пересохло, язык стал ватным. Он попытался сделать глоток — слюны не было. Михаил подвинул кружку ближе.

— Пей, — сказал он. — Ромашка. С медом. Я всегда такую завариваю, когда вижу, что человеку плохо. Или, когда самому плохо. Помогает.

Сергей взял кружку. Глина была теплой, шершавой, с неровными краями — ручная работа, не фабричная. Он поднес к губам, сделал глоток. Тепло разлилось по телу, мягкое, успокаивающее, как материнские руки. Ромашка, мед и что-то еще — терпкое, чуть горьковатое, похожее на полынь, но без горечи. Он выпил до дна. Поставил кружку на стол. И вдруг почувствовал, как в груди отпускает. Та пустота, что жила внутри после разговора с Темптером, начала заполняться. Не воспоминаниями — теплом. Светом. И тишиной.

— Спасибо, — сказал он. Голос хрипел, но слова вышли. — Откуда вы знаете, что мне плохо?

Михаил усмехнулся. Усмешка была горьковатой, беззлобной. Он потер переносицу широкой ладонью с натруженными пальцами.

— А ты посмотри на себя, — ответил он. — Сидишь, как в воду опущенный. Глаза красные. Руки трясутся. И этот ваш сосед... ну, который в шляпе. Я слышал, как он карты тасовал. У него всегда так — когда кто-то рядом, у кого душа болит, он сразу тут как тут. С колодой. И с улыбочкой. Я таких знаю. Умные, красивые, слова льются как мед. А забирают больше, чем дают.

Сергей вздрогнул. Он не говорил этому человеку о картах. Не говорил о Темптере. Он вообще ни с кем не говорил.

— Откуда вы... — начал он, но не договорил.

Михаил покачал головой. Поднял пустую кружку, покрутил ее в руках, рассматривая сколы на ободке.

— Здесь стены тонкие, — сказал он. — В поезде вообще все тонкое. И пассажиры не всегда молчат. Иногда кричат. Или смеются. Или плачут. Ты не кричал, но я все равно слышал. Не ушами — чем-то другим. У меня такое бывает. С детства. Когда кому-то больно, я чувствую. Как зубная боль, только не моя. Поэтому и зашел. Не люблю, когда люди страдают в одиночку. Это неправильно.

Он поставил кружку на стол и убрал руки. Сергей посмотрел на его ладони — большие, грубые, с желтыми мозолями на пальцах. Кожа на руках была потрескавшейся, как у человека, который много работает руками. Земля. Дерево. Камни. Не скальпель и не мясорубка.

— Вы кто? — спросил Сергей прямо. — Вы не похожи на пассажира. И не похожи на проводницу. И на того, с картами, тоже не похожи.

Михаил помолчал. Взял кружку, поднес к губам, хотя та была пуста, и сделал глоток воздуха. В этом жесте было что-то привычное, бытовое, будто он пил из пустой кружки всю жизнь.

— Я сторож, — сказал он наконец. — Можно сказать, смотритель. За порядком слежу. Чтобы поезд шел правильно, чтобы пассажиры не пропадали. Иногда — чтобы тот, который в шляпе, не слишком увлекался. Он хороший, но у него работа такая — искушать. Соблазнять. Забирать то, что человеку мешает. А мне работа — другое. Я напоминаю, что есть дорога назад. Что не все потеряно. Если человек сам хочет.

Он вытащил из кармана своей дерюжной одежды маленький предмет. Сергей присмотрелся — это был кусочек мела. Обычный школьный мел, белый, чуть пыльный, с заостренным краем. Михаил положил его на столик, рядом с пустой кружкой.

— Это тебе, — сказал он. — Когда станет совсем невыносимо, когда поймешь, что дальше ехать нельзя, — нарисуй круг. В любом месте. На стене, на полу, на стекле. Стань в центр. И позови меня по имени. Я услышу и приду.

Сергей взял мел. Кусочек был легким, почти невесомым, но в нем чувствовалась сила — странная, затаенная, как в запертом сундуке. Он сжал его в кулаке и спрятал в карман, рядом с кусочком кожи и лепестком ромашки. Три предмета. Три разных прикосновения. Прошлое, настоящее и будущее — мысль пришла сама собой.