Константин Черкасов – «Поезд уходит без свистка. Сапсан в ад» (страница 3)
— Дядя, — сказал мальчик, — а вы не выходите? Там хорошо. Там пирожки с повидлом. И речка есть. Ловить рыбу можно.
Сергей открыл рот, но слова застряли в горле. Мальчик улыбнулся, подмигнул и побежал догонять товарищей. Их голоса стихли в конце вагона. А Сергей сидел и смотрел на пустой коридор. Руки его лежали на коленях. И он понял — он хочет выйти. Он хочет туда, на эту белую платформу, к пирожкам, к речке, к свету. Он хочет, чтобы и его кто-то ждал. Впервые за много лет.
Но поезд дернулся снова. Двери закрылись. Свистка не было. И состав, набирая скорость, рванулся вперед, оставляя белую станцию позади, превращая ее в крошечную светлую точку, а потом — в ничто.
— Я выйду, — сказал Сергей тихо, в пустоту. — На следующей выйду.
В коридоре громко засмеялись мальчики. Смех был звонкий, чистый. Сергей закрыл глаза. В темноте под веками снова поплыли лица. Те, что по ту сторону стекла. Те, кто навсегда остался в прошлом. И запах мяты, смешанной с кровью, заполнил купе, как вода заполняет тонущую лодку.
Глава 3. Первый круг
Станция исчезла, и вместе с ней растаял сладкий запах цветущей акации. Воздух в вагоне снова сделался тяжелым, металлическим, с примесью озона и старой пыли. Поезд набирал скорость, и гул нарастал — уже не фон, а пульсирующая вибрация, пронизывающая все тело, от пяток до макушки. Сергей сидел неподвижно, слушая, как стучат колеса. Стук казался ритмичным, почти музыкальным:
Он помотал головой. Наваждение. Просто усталость, просто бессонница. Сколько он уже не спал? Сутки? Двое? Время в этом поезде текло иначе — липко, медленно, как смола, тянущаяся за пальцами. Часов на стенах не было. Окон с пейзажем — тоже. Только бешеное мельтешение искр и лиц. Всегда лиц.
За стенкой купе слышались голоса. Мальчики, зашедшие на той станции, расселись где-то рядом, смеялись, перешептывались. Иногда доносились отдельные фразы: «А помнишь, как мы в речку?» или «Мама сказала, чтобы я не бегал». Детские голоса, живые, настоящие, с хрипотцой и притворной серьезностью. Сергей закрыл глаза и представил, как выглядит это купе. Светлое, с желтыми занавесками. На столике — ваза с полевыми цветами. Ромашки. Васильки. Те, что растут у железной дороги, в пыли, но все равно яркие, голубые, такие, что глазам больно.
Он открыл глаза. Перед ним — темно-вишневый бархат, тусклая лампа, пустой стакан с засохшим на стенках чаем. Тишина. Только гул. И стук колес.
Сергей встал. Ноги затекли, икры сводило судорогой, но он пересилил боль и шагнул к двери. Замок поддался легко, с маслянистым щелчком. Коридор был узким, устланным вытертой ковровой дорожкой бордового цвета с выцветшим орнаментом. Лампочки под потолком горели вполнакала, создавая полумрак, в котором тени по стенам шевелились сами по себе, независимо от движения. Сергей прошел мимо двух закрытых дверей, прислушиваясь. Из-за первой доносился плач. Негромкий, надрывный, женский. Из-за второй — тишина. Абсолютная, вакуумная, давящая на уши.
Он остановился у окна в тамбуре. Окно было матовым, покрытым сеткой мелких трещин, будто в него кто-то бился головой. Сергей приложил ладонь к стеклу. Под пальцами — холод. Ледяной, неестественный, проникающий в кости. Но за стеклом — не чернота и не свет, а серое, клубящееся марево, похожее на туман. В этом тумане иногда вспыхивали огни — дальние, неясные, похожие на фонари в густом смоге.
— Дядя, а вы куда?
Голос раздался сзади. Сергей обернулся. В коридоре стоял мальчик. Тот самый, который задерживался у двери купе. Светлые волосы, кепка сдвинута набекрень, в руках портфель, украшенный наклейками с динозаврами. Лицо круглое, румяное, с чуть вздернутым носом и ясными, светло-голубыми глазами. Такими ясными, что в них можно было увидеть свое отражение — темное, искаженное, чужое.
— Я не знаю, — ответил Сергей. Голос прозвучал хрипло, с надрывом. Он кашлянул, прочищая горло. — Я просто гуляю.
Мальчик кивнул, будто это был самый нормальный ответ в мире. Подошел ближе и тоже прижался носом к стеклу тамбура. Его дыхание оставило на матовой поверхности маленькое мутное пятно.
— А мне нравится здесь, — сказал мальчик. — Здесь быстро. И людей много. На той станции мы с ребятами ловили рыбу. Ну, не настоящую, а игрушечную. Но мама сказала, что настоящая — в речке, которая в конце пути. Там, где мы выйдем. Вы тоже выйдете в конце? Или раньше?
Сергей молчал. Смотрел на мальчика и не мог оторваться. Почему-то хотелось коснуться его, провести рукой по светлым волосам. Не так, как раньше. Не с тем чувством. А просто — чтобы убедиться, что он настоящий. Теплый. Живой.
— Я выйду на следующей, — сказал наконец Сергей. — На следующей обязательно выйду.
Мальчик улыбнулся. Широко, по-детски, открыто, обнажая молочные зубы с щербинкой между передними.
— А мы еще далеко. Нам сказали — только после темноты. Когда зажгутся все фонари. Тогда и выход. А пока мы играем. Хотите с нами? Мы в города играем и в загадки.
— Нет, — ответил Сергей слишком резко. Мальчик на мгновение смутился, но быстро взял себя в руки и пожал плечами.
— Ну, как хотите. Мы в пятом купе. Если надумаете — приходите. У нас там весело.
Он развернулся и побежал по коридору, шлепая сандалиями по ковровой дорожке. Сандалии были белые, новые, с пряжками в виде бабочек. Сергей проводил его взглядом. Рука сжалась в кулак. Ногти впились в ладонь. Знакомо. До боли знакомо.
Он вернулся в купе и сел на диван. Голова гудела. Пульс стучал в висках тяжелыми, глухими ударами, и каждый удар приносил с собой образ. Отрывок. Воспоминание.
Подвал. Лампочка без абажура — шестьдесят ватт, желтый свет, пахнет горелым. Стол из нержавейки, широкий, удобный. Инструменты: скальпели, ножи для снятия шкур, зажимы. И — она. Девочка. Примерно такого же возраста, как этот мальчик. С бантом в волосах. С портфелем в руках, который она не выпускала до самого конца. Он помнил все. Каждый миг. Как она вошла в его магазинчик за колбасой для бабушки. Как он предложил помочь донести тяжелую сумку. Как она улыбнулась, доверчиво, светло, и пошла за ним в подсобку, даже не оглянувшись.
— Я не хочу это помнить, — прошептал Сергей. — Не хочу.
Но память не слушалась. Она лилась через край, затопляя сознание, как вода затопляет трюм. Звон скальпеля о металл. Влажный, тягучий звук, с которым кожа отделяется от мышц. Пахло железом и сладостью. Всегда сладостью. Потом — мясорубка. Крупная, промышленная, с широкой горловиной. Мясо входило в нее с чавканьем, и на выходе получался фарш — однородный, розовый, с мелкими белыми прожилками жира. Он добавлял перец. И мускатный орех. Немного. Для аромата.
— Перестань! — крикнул он вслух.
Крик отскочил от бархатных стен и вернулся глухим эхом. За стенкой на мгновение стихли голоса мальчиков, потом зашептались снова, настороженно. Сергей прижал ладони к ушам. Давил, сильно, до звона в голове.
Он не знал, сколько сидел так. Минуты. Часы. Гул поезда не менялся. Свет лампы не мерцал. Время застыло. И вдруг — голос. Из коридора. Женский, но не старушечий, а молодой, звучный, с бархатными нотами. Кто-то пел. Тихо, под нос, но мелодия доносилась сквозь щели.
Сергей поднял голову. Отнял ладони от ушей. Слушал. Мелодия была старой, довоенной, с грустными оборотами. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось...» Он знал эту песню. Мать напевала ее, когда стирала белье в тазу, и мыльная вода стекала по локтям, оставляя белые следы. Он маленький, сидит на табуретке и смотрит, как мама крутит руками, как пена взбивается на поверхности. Кухня пахнет хозяйственным мылом и щами. Тепло. Безопасно.
— Мама, — прошептал Сергей, не понимая, зачем это говорит.
Пение стихло. В коридоре послышались шаги — легкие, почти невесомые. Кто-то прошел мимо его двери, но не остановился. Сергей встал, сделал шаг, открыл дверь. Коридор был пуст. Только в конце, у тамбура, мелькнула темная юбка. И запах — полыни и мяты. Проводница.
Он шагнул за ней, быстрее, почти бегом. Но, когда он достиг тамбура, там никого не было. Только окно с трещинами и за ним — серое марево, которое вдруг начало расступаться. В мареве проступали очертания. Знакомые. Очертания его магазинчика. Фасад с вывеской «Колбасы и деликатесы. Домашняя продукция», витрина с сияющими колбасными батонами, аккуратно уложенными на подносах, и — фигура. Его собственная фигура, стоящая у входа, в белом халате, с ножом в руке. На ноже что-то блестит. Кровь. Или соус.
Сергей отшатнулся. Стукнулся спиной о стену тамбура. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он смотрел на свое отражение в матовом стекле и не узнавал себя. Человек в белом халате улыбался. Той самой улыбкой, которой он всегда улыбался покупателям. Доброй, немного смущенной, чуть застенчивой. «Спрашивайте, не стесняйтесь. Мясо свежее. Мы сами проверяем качество».
— Нет, — выдохнул Сергей. — Этого не было.
Он зажмурился. Сильно, до звездочек под веками. Открыл. Марево снова было серым и пустым. Магазин исчез. Остался только тамбур, холод, и запах металла, проникающий в каждую клетку.
Из-за спины послышался голос. Снова старуха.
— Выходить хочешь, касатик? — Анна стояла в коридоре, сложив руки на животе. Серые пальцы с кольцами переплелись, и в этом жесте угадывалась молитва. Или мольба. — Не выходи. Рано тебе. Ты еще не готов.