Константин Черкасов – «Поезд уходит без свистка. Сапсан в ад» (страница 2)

Он поднес ладонь к лицу, вдохнул. Запах металла, смешанный с дубильным экстрактом. И — сладость. Та самая, тошнотворная сладость. Она была его. Она всегда была его.

Поезд набирал скорость. В висках стучало. За стенкой купе кто-то плакал, тихо, по-детски. Сергей зажал уши ладонями и закрыл глаза, но гул проникал сквозь кожу, сквозь кости, сквозь самую суть его существа.

Он был здесь. И назад дороги не было.

Глава 2. Проводница

Дверь за старухой закрылась не сразу — задержалась на мгновение в проеме, будто раздумывая, не вернуться ли, не добавить ли еще каплю этого приторного сочувствия. Щелкнул замок. И сразу стало тесно. Воздух в купе сделался густым, осязаемым, словно после ухода женщины осталось не пустое пространство, а ее слепок — сгорбленный, пахнущий нафталином и старой овчиной.

Сергей сидел неподвижно. Руки лежали на коленях — длинные пальцы, чистые ногти, белая, тонкая кожа с синеватыми прожилками. Хирургические руки. Так говорили покупатели. Руки мастера. Руки, которые знают, где проходит граница между эпидермисом и дермой, где нож входит легко, без усилий, одним точным движением. Сергей смотрел на них и не узнавал. Они дрожали. Мелкая, противная дрожь пробегала по фалангам, заставляя подрагивать кончики пальцев. Он сжал их в кулаки. Костяшки побелели. Дрожь не прошла.

Взгляд упал на поднос. Чайник остывал, запотевший, с каплями воды, стекавшими по отбитому носику. Рядом — пиала с серой массой. Овсянка. Или то, что выдавало себя за овсянку. Поверхность каши покрылась тонкой пленкой, и в этой пленке, как в мутном зеркале, отражался потолок — темно-вишневый, бархатный, с подтеками, похожими на старые пятна. Сергей взял ложку. Металл обжег пальцы холодом, хотя чайник был теплым. Ложка вошла в кашу с чавкающим звуком, и из глубины поднялся запах — мясной, наваристый, с привкусом душистого перца, который он сам добавлял в фарш. Тот самый перец, от которого покупатели потом сходили с ума и бросались под колеса трамваев.

Ложка выпала из пальцев. Звякнула о пиалу. Сергей откинулся на спинку дивана и уставился в окно.

Там, за стеклом, продолжалось бешеное мельтешение. Красные и белые искры били в бронированное стекло, оставляя на мгновение светящиеся росчерки, похожие на нервные окончания. Иногда в этом хаосе проступали силуэты — металлические балки, порталы, кабельные плети толщиной с руку, обмотанные изолентой. Все это проносилось мимо с такой скоростью, что глаза отказывались фокусироваться, мозг переставал соединять куски в целое. Казалось, поезд летит не по рельсам, а по лезвию бритвы, рассекая пространство, и за бортом — не земля, а какая-то иная субстанция, жидкая и раскаленная, как олово.

Внезапно мельтешение прекратилось. За окном повисла непроглядная чернота. Ни искр, ни проводов, ни света. Только чернота, плотная, тяжелая, давящая на стекло. И в этой черноте, словно проявленные кислотой, начали проступать лица. Сначала неясно, размыто, как пятна сырости на стене, потом четче. Лица девочек. Маленькие овалы, светлые волосы, банты и косички. Они проплывали мимо окон, прижимаясь к стеклу ладошками. Ладошки оставляли влажные следы на внешней стороне, будто изнутри. Рты открывались в беззвучном крике. Сергей зажмурился. Сжал веки так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые пятна. Открыл снова — чернота была пустой.

Только глубоко внизу, там, где должны были быть шпалы, клубилось багровое зарево, похожее на отсвет огромного пожара. Отсвет шевелился, дышал, переливался, как живое пламя. Поезд шел над этим заревом, не приближаясь и не удаляясь. Расстояние сохранялось идеальное, точно вычисленное для того, чтобы пассажир видел все, но не мог коснуться.

Где-то в коридоре послышались шаги. Мягкие, неслышные, но Сергей уловил их внутренним чутьем — тем особым чувством, которое вырабатывается у того, кто привык ждать. Шаги приближались, остановились у двери. Замок щелкнул, и дверь отворилась без стука, без предупреждения.

На пороге стояла она. Старуха. Проводница. Анна — так она назвалась, хотя имени своего не произносила. В руках держала новый поднос, на этот раз с двумя стаканами в металлических подстаканниках. Пар поднимался над чаем тонкими, прозрачными струйками, пахло мятой и чем-то горьким, похожим на полынь. Она вошла без приглашения, шаркая туфлями, и поставила поднос на столик рядом с нетронутой кашей.

— Остыло, касатик, — сказала, кивая на пиалу. — Не годится. Сейчас новую принесу. А пока чайку попей. С мятой. Я всегда мяту завариваю, когда пассажиры нервничают.

Сергей молчал. Смотрел на ее лицо. Теперь, при свете тусклой лампы под потолком, черты проступали резче. Кожа казалась не живой, а выделанной — серой, с глубокими трещинами, будто ее много раз сушили и снова мочили. На скулах — темные пигментные пятна, неровные, асимметричные. Одно пятно имело форму, почти идеально повторяющую отпечаток мужской ладони. Левой руки. Сергей знал, как выглядят отпечатки. Он собирал их. Для точности.

— Сахар есть, — продолжала Анна, двигая по столу сахарницу с пожелтевшими кусками рафинада. — Меду, правда, нет. Мед кончился. На прошлой станции последнюю банку отдали. Мальчику. Там мальчик был, кашлял сильно. Мы всегда даем мед, когда дети. Это правильно.

Она говорила и говорила, и голос ее лился, как подгоревшее молоко — густой, с хрипотцой, с привкусом пепла. Сергей смотрел на ее руки, лежащие на столе. Тонкие, скрюченные, с распухшими суставами. Кольца на пальцах — узкие серебряные ободки с черными камнями. Всего пять колец. По числу пальцев. На левой руке — перевернутый треугольник с чертой, на правой — круг, пересеченный тремя линиями. Символы. Система. Ему стало не по себе.

— Анна, — сказал он, и голос прозвучал глухо, будто из колодца. — Анна, вы знаете, что это за поезд?

Старуха подняла на него слезящиеся глаза. Взгляд был мутный, старческий, с бельмом на левом зрачке, но в глубине — странная ясность, острая, колючая, как игла.

— Знаю, касатик, — ответила. — Я здесь работаю. Сорок лет уже. Или больше. Время здесь не считают. Вы бы видели, какие пассажиры бывают... Одни плачут, другие поют. Третьи кричат, что ошиблись, что им не сюда. Но ты не кричишь. Ты молчишь. Это хорошо. Молчаливым легче.

Она взяла его руку своими сухими, холодными пальцами, и Сергея передернуло от прикосновения. Она погладила его ладонь, и по спине пробежал холод. Чужой холод. Нечеловеческий.

— Ты бы, Сереженька, не смотрел в окно, — сказала вдруг тихо, почти шепотом. — В окне правда, но ее лучше не видеть. Там все, что было. И все, чего не было. Там твои следы. Ты их оставлял везде. Даже там, где не ходил. Ты ведь помнишь?

Он дернул руку, вырываясь. Но пальцы старухи сжались с неожиданной силой — стальной хваткой, не соответствующей хрупкой внешности. Кольца впились в кожу. Перевернутый треугольник оставил на запястье красную полосу, болезненную, горячую.

— Не надо, — прошептал Сергей. — Не надо меня трогать.

Анна разжала пальцы. Улыбнулась беззубо. Поправила черную косынку, под которой прятались жидкие, седые волосы, и отступила к двери.

— Как скажешь, — кивнула. — Только ты не думай, что я злая. Я добрая. Я всем добрая. Потому что вы все — мои дети. Даже те, кто... — Она запнулась, и в глазах мелькнула тень, похожая на страх. — Даже те, кто не заслужил. Мне велено всех любить. Я и люблю. По-матерински.

Она вышла. Дверь снова закрылась, и щелчок замка прозвучал, как вздох облегчения. Сергей остался один. На столе дымился чай. Мята смешивалась с полынью, и этот запах напоминал больницу. Или морг. Там тоже пахло мятой, когда привозили новых.

Он посмотрел на запястье. Там, где кольца оставили след, проступала краснота. Но не как от ссадины, а как узор — тот самый перевернутый треугольник с чертой. Татуировка. Она появилась прямо на коже, четкая, как отпечаток штампа. Сергей тер запястье рукавом, тер сильно, до боли, но рисунок не стирался. Он был внутри. Часть тела. Часть билета.

Поезд дернулся. Резко, сильно, так, что чай плеснулся через край стакана и потек по металлическому подстаканнику, шипя и испаряясь. За окном снова вспыхнул свет — сначала тусклый, серый, потом яркий, ослепительный. Поезд замедлял ход. Слышался скрежет тормозов — долгий, пронзительный, похожий на человеческий вопль. Сергей прижался к стеклу. За ним, за мелькающей завесой искр, проступала платформа. Белая, сияющая, утопающая в зелени. Деревья с белыми цветами, фонтаны, из которых била светящаяся вода, и чистое, без единого облачка, небо.

На платформе стояли люди. Мужчины и женщины. Молодые, улыбающиеся, с распахнутыми объятиями. И среди них — мальчики. Трое. Лет восьми или десяти. В синих шортах, белых рубашках, с портфелями в руках, с кепками, лихо сдвинутыми набок. Они смеялись, перекрикивались, бросали друг в друга портфелями. Такие живые, настоящие. Такие, какими никогда не были жертвы.

Поезд остановился. Двери со свистом открылись, выпуская теплый, сладковатый воздух. Запах цветущей акации и меда ворвался в вагон, смешиваясь с железным привкусом гула. Мальчики вбежали в поезд, галдя, толкаясь, и побежали по коридору мимо купе. Сергей проводил их взглядом. Один из них задержался у двери, посмотрел на Сергея. Светлые, прозрачные глаза. Взгляд спокойный, без страха, без укора. Просто смотрел, как смотрят на незнакомого взрослого в общественном транспорте.