Константин Боттé – Виленский перекрёсток (страница 1)
Константин Боттé
Виленский перекрёсток
Роман в двух частях
Часть первая
ПРОЛОГ
Осень 1336 года, лес между Вильной и Троками
Осень в тот год выдалась поздняя и тёплая. Ещё в середине октября лес был расцвечен в различные цвета, а каждый лист держался за ветку так крепко, будто знал, что зима придёт не скоро. Воздух был прозрачен до звона, и дальние колокола монастыря Святого Духа слышались за пять вёрст, а то и больше.
Двое всадников выехали из леса на поляну, когда солнце уже тронуло верхушки сосен. Старший, плотный, широкоплечий, с окладистой рыжеватой бородой всадник осадил коня и поднял руку.
– Стой, Миклош. Дальше открытое место. Надо глядеть.
Второй, тот, кого назвали Миклошем, был сухощав, смугл лицом, с короткой чёрной бородкой и быстрыми тёмными глазами. Одет он был по-венгерски, в короткий кафтан и меховую шапку, сдвинутую на затылок. На поясе висел длинный меч в богатых ножнах, но рука его лежала не на мече, а на небольшом топорике, заткнутым за пояс.
– Глядеть? – переспросил он с лёгким акцентом. – Я гляжу, Любим. Только вижу я пустую поляну и лес за ней. А что там, в лесу? Друзья или волки?
– И то и другое нынче опасно, – усмехнулся Любим. – Слезай. Перекусим, пока кони отдыхают.
Они спешились, пустили коней щипать пожухлую траву у края поляны. Сами сели на поваленную берёзу, достали из перемётных сум хлеб, сало, луковицу.
– Третья седмица, как из Гомеля вышел, – сказал Любим, жуя хлеб. – Думал, обернусь быстрее. А оно вон как вышло.
– Ты не жалуйся, – отозвался Миклош. – Я от Эгера до Кракова, от Кракова до Люблина, от Люблина до Берестья, от Берестья до Вильны – два месяца. И всё, чтобы встретить тебя здесь и узнать, что вести плохие.
– Вести такие, что лучше бы их не знать вовсе, – Любим понизил голос. – Ты бумаги мои читал?
– Читал. И свои тебе показал. Одно и то же. Они готовят большой поход. Не набег, не пограничную стычку, а настоящий крестовый поход. Гедимин им покоя не даёт.
– Не только Гедимин, – Любим оглянулся, хотя лес был пуст. – им нужно всё наше Великое княжество, а после – на Русь. Там у них свои счёты. Ты видел имена в списке?
Миклош кивнул, помрачнев.
– Видел. Свои. Те, кто хлеб-соль с нами ели, за одним столом сидели. И теперь – нож в спину.
– Нож в спину, – эхом отозвался Любим. – А этот… как его… войт? Тот, что списки собирает?
– Серым его кличут, – сказал Миклош. – Серый войт. Никто не знает, кто он на самом деле. Одни говорят немец, другие поляк, третьи, что из красных руссов, перешедший в латинство. Но списки у него точные. Я сам видел его почерк, бисерный, ровный, как у писца из канцелярии.
– И где он сейчас?
– В Вильне. Под крылом у тех, кто ему платит. А платят ему… – Миклош запнулся и сплюнул. – Крестоносцы платят.
Они помолчали. Где-то в чаще закричала сойка, и оба вздрогнули – слишком громко в этой тишине.
– Надо ехать, – сказал Любим, поднимаясь. – Князь должен знать. Я к Гедимину пойду, а ты езжай в Тверское княжество, предупреди князя Дмитрия о замыслах тевтонцев. Да береги польские грамоты. Если они попадёт в руки немцев…
– Не попадут, – отрезал Миклош. – Я их с собой не вожу. Спрятаны в надёжном месте.
– Где?
Миклош усмехнулся:
– Есть одно местечко, недалече от монастыря, живописное, с широкими ветвями. Если меня убьют, а ты останешься жив, передашь отцу Алексию мои слова, он поймёт.
Любим хотел ответить, но в этот миг лес ожил. Послышался дробный топот копыт, тяжёлый, многоголосый, быстрый. Всадники. Много всадников. И скакали они прямо на поляну.
– В сёдла! – крикнул Любим, бросаясь к коню и выхватывая из ножен корд, узкий, чуть изогнутый клинок с искусно расписанной рукоятью, семейную реликвию, переходившую от отца к сыну три поколения. Но не успели.
Из леса вылетели десятка полтора всадников, в тёмных плащах, без знаков, лица скрыты капюшонами. Они окружили поляну в одно мгновение, и Любим с Миклошем оказались прижаты спинами друг к другу.
– Добрый вечер, путники, – раздался спокойный, насмешливый голос.
Один из всадников выехал вперёд. Он был невысок, коренаст, с круглым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами. На вид как обычный купец, каких много на виленских дорогах. Но говорил он не как купец.
– Давно вас ищу, голуби мои. Думал, вы умнее будете, поодиночке пойдёте. А вы вместе. Это хорошо. Одним махом решу вопрос с обоими.
– Ты кто? – спросил Миклош, сжимая топорик.
– Я? – человек усмехнулся. – Зови меня… войтом. Серым войтом. Теперь вы знаете кто я. Жаль только, что недолго.
Он махнул рукой, и всадники ринулись на путников.
Любим бился отчаянно. Корд в его руке пел, рассекая воздух и плоть. Он сбил одного, второго, прикрывая Миклоша, который рубился с тремя сразу. Но силы были слишком неравны. Меч одного из нападавших достал его.
Любим видел, как падает друг, как земля вокруг него темнеет от крови, и рванулся к нему, забыв о защите. И тут же получил по голове тяжёлый удар. Он упал на колени, не выпуская из руки корд.
Очнулся Любим от того, что кто-то рвал на нём одежду.
– Живой, гад, – прошипел голос над ухом. – Ну, сейчас доделаем.
Приоткрыв глаза, он увидел склонившегося над ним рыжего детину. В руке у него был нож, и он уже занёс его для удара.
– Стой, – раздалось сбоку. – Обыщи сначала. Может, бумаги при нём.
Рыжий нехотя опустил нож, рванул кожаную сумку Любима, вытряхнул содержимое. Потом заметил корд, зажатый в ослабевшей руке.
– А это что? – он вырвал корд, повертел в руках. – Гляди, какой узор! Не простой мужик, видать. Серебро, не иначе. И рукоять расписная… Ладно, хоть это возьму.
Он сунул корд за пояс.
– Бумаги есть? – спросил тот, второй.
– Нету. Пусто.
– Тогда кончай.
В этот миг из леса донёсся крик – голоса, топот, лай собак.
– Лесные! – крикнул кто-то. – Смоляне идут! Уходим!
Рыжий выругался, сплюнул и бросился прочь, унося корд. Любим слышал, как топают ноги, как трещат кусты, потом всё стихло.
Он попытался подняться и не смог. Кровь заливала лицо, руки не слушались. Но где-то глубоко внутри теплилась мысль: «Жив. Я жив. Надо… надо сказать…»
И он потерял сознание.
***
Где-то в Пруссии, в замке крестоносцев, в холодном каменном зале, у камина, сидели двое.
Один – высокий, светловолосый, с жёстким лицом и пустыми глазами. Кунц фон Либен, командор малого отряда, комтур пограничной стражи. На его груди был вышит чёрный крест на белом плаще.
Второй небольшого роста, плотного телосложения, в тёмном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Голос у него был глухой, ровный, без интонаций.
– Мы не нашли бумаги, – сказал человек в капюшоне. —Один из гонцов убит, второй, возможно, остался жив.
– Возможно? – Кунц поднял бровь. – Мне нужны не «возможно», войт. Мне нужны бумаги. Списки. Если они попадут к Гедимину…
– Не попадут, – перебил войт. – Мои люди ищут, проверили весь лес. Тела второго гонца не нашли. Я удвою количество людей.
– Утрой, – Кунц встал, подошёл к узкому окну, за которым сгущались сумерки, холодные и неприветливые. – Этот поход готовился три года. Три года мы собирали сведения, вербовали сторонников, плели сеть. Мы не можем позволить, чтобы какой-то бортник сорвал нам всё. Найди его. Найди бумаги. И убей всех, кто к ним прикоснулся.
– Будет исполнено, – войт склонил голову.
– Ты сказал, у него был сообщник?